Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

АНОМАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ МОТИВА ДЕТСТВА В МИРЕ Н. ГУМИЛЁВА - часть 1

Известно, что о поэзии Н. Гумилёва активно начала писать критика уже с момента выхода его первой книги стихотворений – «Путь конквистадоров» (1905). Как хорошо известно, и то, что уже современные Н. Гумилёву критика и литературоведение, определяя природу, лики, маски его героя, родо-жанровые особенности, ведущие доминанты художественного мира, фактически четко и точно очертили их сущность (см.: [1; 2]). Вполне можно говорить, что именно в критических, литературоведческих работах тех лет и была задана та основа понимания гумилёвского мира, которая будет актуальной и для литературоведения нашего времени (см.: [3-7]).

При всем многообразии вектора и частой антитетичности толкования поэзии Н. Гумилёва критики и литературоведы сходятся в том, что его мир – это мир, в котором есть «средневековые замки, причудливые дворцы Востока, пустыни, где еще длится дикая жизнь, и, наконец, просто небывалые, воображаемые страны, сотворенные по произволу, по прихоти поэта» (В. Я. Брюсов) [1, 359]. Есть в этом мире и «живая экзотика, война с ее стихийным захватом» (М. М. Тумповская) [1, 435], и «явления подчиняются не обычным законам природы, но новым, которым повелел существовать поэт…» (В. Я. Брюсов) [1, 360]. И все «здесь необычайно» (Росмер) [1, 375]. И живут необычайные звери и птицы, составляя зверинец – «необычайное обилие всех представителей животного царства» (Л. Н. Войтоловский) [1, 374], и вообще Н. Гумилёв «любит придумать «что-нибудь этакое экзотическое», небывалое, как «темно-изумрудный крокодил»» (В. Л. Львов-Рогачевский) [1, 381].

И действуют в этом мире необычные герои: конквистадоры, паладины, варвары, скифы, африканцы, индийцы, драконы, маги, принцы, принцессы, девы-воительницы, колдуньи, русалки, знаменитые культурные персонажи – Адам, Семирамида, Дон Жуан, Тимур, Данте, Беатриче, Васко-де-Гама, Одиссей, Ромул, Агамемнон, маркиз Карабас… Необычаен и сам главный лирический герой: он и


Воин, и ратник, и латник, и охотник, и любовник, и капитан, и певец, и рыцарь, и безбожник, и игрок… Как необычайна в этом мире и вера: Гумилёв – «блудный сын Библии» (Ю. И. Айхенвальд) [1, 492]. И также необычайно чувство любви в этом мире: «Гумилёв не умеет петь свирелью о любви печальной и увязающей, о тайной боли сердца или об ужасе ночного хаоса: поэт всегда увлечен мечтами рыцаря или капитана, «открывателя новых земель»» (Б. Кремнев) [1, 379]. Более того, у «молодого поэта почти нет любовных мотивов» (Росмер) [1, 376]. И хотя Гумилёв – романтик, но «со своей лунной любовью, он не только будет совершенно презирать чувствительность, но и самому чувству согласиться платить совсем не щедрые дани» (Ю. И. Айхенвальд) [1, 496]. Необычайно, что для «печального и сурового рыцаря» – «любовь не награда, а новый подвиг, новый смертельный поединок» (А. Ауслендер) [1, 369].

Можно с уверенность утверждать, что, уже начиная с 1910-х гг., мир Н. Гумилёва был достаточно полно определен и истолкован с различных с точек зрения: особенностей бытования героя, системы персонажей, поэтической «географии», «истории», хронотопа, психологии, литературных связей и традиций. Современное нам литературоведение, не очень часто обращаясь к проблемам художественного мира Н. Гумилёва, преимущественно продолжает развивать идеи, предложенные в первой трети ХХ ст. При этом и Вяч. Вс. Иванов в статье, открывающей сборник стихотворений Н. Гумилева, будет последовательно акцентировать внимание на всеобъемлющей, многоаспектной необычайности его мира, смещенности и разрушенности в нем всех обычных представлений [3].

Но именно Иванов, пожалуй, единственный из исследователей, если не считать вскользь брошенное упоминание А. Я. Левинсона о Мудрой детскости Поэмы «Мик» [1, 459], обратит внимание на особую роль детства в мире поэта. Размышляя о специфике отношения Н. Гумилёва к своей биографии, осмысления ее как продолжения творчества, а творчества – как продолжения биографии, Иванов пишет о важности для поэта темы детства. Анализируя известное стихотворение «Память», он делает акцент на детстве как одномоментном срезе жизни лирического героя. Прежде всего, Иванов фокусирует внимание на состоянии героя, погруженном в пространство образов деревьев, растений, рыжей собаки, т. е. всего того мира, с кото-2


Рым «дружил ребенок» и который в стихотворении затем «сменяется совершенно отличным от него срезом жизни, изображенным иронично и отчуждено. Этот, следующий образ поэта, или «душа», сменяющая душу ребенка, зрелому Гумилёву несимпатичен» [3, 15]. Дальнейшая логика рассуждений исследователя ведет к характерной для модернизма постницшеанской идее сверхчеловека и ее сложному преодолению в поэтическом мире Н. Гумилёва. К проблеме детства Иванов уже возвращаться не будет, завершив затронутый разговор о нем лишь как об обязательном факте эмпирической биографии поэта, нашедшем непременное для Серебряного века воплощение в его поэтической биографии.

Действительно, при первичном приближении к поэтическому миру Н. Гумилева, когда, по тонкому наблюдению С. К. Маковского, веришь поэту на слово, вполне может показаться, что в этом, переполненном, порой даже чрезмерно плотно представленном различными, культурами, самыми неимоверными временами, пространствами, героями мире, нет места детству и ребенку1. Ведь детство – это не просто особый срез жизни, отличающийся хрупкостью, открытостью, наивностью, некой первозданностью и необычайной уникальностью. И не только то изначальное состояние, которое самым необходимым образом переживает каждый человек, сохраняя о нем память и определенный опыт, помогающий иди же мешающий ему в дальнейшей жизнедеятельности.

Детство – это не только искренность в общении с миром, с собою. Это еще и особый способ видения и артикулирования мира и себя, который лишь в виде редкостного и исключительного дара может стать активными памятью и опытом взрослого человека. Память и существенность детства для уже взрослого человека, как правило, предполагают предельную искренность, напряженную способность к чувствованию бытия и феноменальную незащищенность, сильную

1 Если при этом не говорить о поэмах «Мик» и «Звездный ужас», как о произведениях явно близких к романтической трактовке мира и, естественно, типологически сходных в изображении детства и ребенка с Серебряным веком. Относительно поэмы «Мик» на это специально указывают, в частности Г. Гальский, сопоставляя ее с произведениями Киплинга [1, 463], и Р. Н. Иванов-Разумник, отсылая к «Мцыри» Лермонтова как к литературному истоку поэмы Н. Гумилёва [1, 464].

Именно своей верой и доверием ко всему сущему, перед тем, что называется миром взрослых и что крайне часто носит конвенциональный характер. Детство предполагает еще и принципиальную неусталость от жизни, от себя, а, главное, это – умение воспринимать существование мира и себя через постоянное до-опытное состояние. И, казалось бы, как можно говорить об устойчивом или сколько-нибудь серьезно значимом для гумилёвского лирического героя проявлении детства в том мире, где он четко и ощущает, и осознает, и часто постулирует следующую мысль:

Но я живу, как пляска теней В предсмертный час больного дня, Я полон тайною мгновений И красной чарою огня.

«Credo» [8, 36];

Я знаю измену,

Сегодня я Пана ликующий брат,

А завтра одену

Из снежных цветов прихотливый наряд.

И грусть ледяная

Расскажет утихшим волнением в крови

О счастье без рая,

Глазах без улыбки и снах без любви.

«Осень» [8, 61];

Вероятно, в жизни предыдущей

Я зарезал и отца и мать,

Если в этой – Боже присносущий! –

Так позорно осужден страдать.

Каждый день мой, как мертвец, спокойный,

Все дела чужие, не мои,

Лишь томленье вовсе недостойной,

Вовсе платонической любви.

«Вероятно, в жизни предыдущей…» [8, 359]? Однако, «если только не поверить поэту на слово, если вдуматься в скрытый смысл его строф (может быть, до конца и не сознаваемый им самим)» [1, 260], то обнаруживается необычайный по своей сущности и по авторскому решению стройный мотив детства. Он, фак-4


Тически, постоянно крайне неожиданным, парадоксальным образом переплетается и взаимодействует с мотивами любви и одиночества, экзистенциальной заброшенности я, ославленности мира и предельного, не-детского знания о нём.

Мотив детства у Н. Гумилёва появляется всегда семантически и эстетически внезапно, обнаруживая и обнажая такие немыслимые глубины бытия мира и человека, которые возможно ощутить лишь через мгновенное, наивное по своей сущности прозрение-сопоставление принципиально разнородного, удаленного и отделенного друг от друга устойчивыми культурным опытом, культурным фондом памяти, для которых однако крайне значим Побочный чувственный смысл Явлений (Э. Сепир). Как, например, в случае со сравнением грациозных ножек рафинировано эстетичной и утонченно эротичной танцовщицы с играющими детьми:

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » АНОМАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ МОТИВА ДЕТСТВА В МИРЕ Н. ГУМИЛЁВА - часть 1 . Литературные сочинения!

АНОМАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ МОТИВА ДЕТСТВА В МИРЕ Н. ГУМИЛЁВА - часть 1