Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

«ГОГОЛЕВСКИЙ ТЕКСТ» В ГРОТЕСКНОМ ДИСКУРСЕ ПОВЕСТИ А. КОРОЛЕВА «ГОЛОВА ГОГОЛЯ» - часть 3

Автор обращается и к проблеме магической силы слова, способного воплощать идеи в жизнь. Французская революция дала начало и Новому языку, вставшего Над Сознанием и моралью. «Слово» революционной идеологии приобретает статус вершителя человеческих судеб, не прибегая к дополнительным аргументам. Подозрение становится обвинением. Обвинение – приговором. В предисловии к повести Королев вспоминает слова Р. Барта о том, что «язык – это обыкновенный фашист, о том, что власть слова слишком велика, и божество глагола жаждет крови, о том, что тенью круглой фразы становится отрубленная на гильотине революции голова врага народа» [8, с. 8]. Так революционный суд, произнося фразу «враг народа», одновременно выносит этим приговор. Для такого суда не нужны ни свидетели, ни адвокаты, единственным мерилом выступает «убежденность судей». Новый институт обвинения «Рождается практически из определения, чуть ли не из метафоры, словом, из красного словца» [9, с. 125]. Реальность, сдвинутая в сторону языка, – постмодернистский ракурс этой же проблемы. Инструментом насилия выступает «риторический язык»: «И все же самым роковым плодом революционных мук стал новый риторический язык. Именно Он уже двести лет наносит самые страшные удары по человечеству. Именно тогда фразы стали перевешивать судьбы, по существу весь террор – это всего лишь тень новояза» [9, с. 128].

Символом «словесной гильотины» становится судья Кутон. Действительность, попавшая под топор идеологической риторики, – это отражение трагического гротеска самой жизни. Механизмом гротеска выступает когнитивный сдвиг между означаемым и означающим; отчуждение риторического пафоса от семантики языка; при-

Оритет «вторичного» (идеологического) перед «первичным» (естественным) смыслом, власть метафоры над языковой семантикой.

Преемственность революционных эпох и тоталитарных идеологий автор подчеркивает гротескно-мистическим появлением беса среди депутатов Конвента Демулена, Дантона, Кутона и Робеспьера: «Я передаю поклон Октябрьского переворота Великой французской революции» [9, с. 129]. Он представляется им коллегой, Коллекционером: «…я коллекционирую головы» [9, с. 129]. Специфика гротескного дискурса в этом «этюде» проявляется в нарочитом соединении прекрасного и ужасного, божественного и дьявольского, столкновении морали и эстетики. В этом аспекте автором выстраивается парадоксальная типология эстетики Французской революции и гоголевского художественного феномена.

2. Гротески сталинизма. Идея «Красоты невинной крови» исследуется и в контексте эпохи сталинского и гитлеровского тоталитаризма. Вектор движения запущенной бесом «головы Гоголя» из XVIII века теперь обращен в будущее – век ХХ. Типологически родственной губительной идиоматике Французской буржуазной революции А. Королев считает эпоху сталинских репрессий. Московские сцены выписаны в духе Макабрического гротеска. Образом-символом «сталинской мясорубки» становится опредмеченная метафора, актуализирующая кафкианские мотивы «машины смерти» (новелла «В исправительной колонии»): «Вот мои Кулибины с Лубянки и сочинили мне эту гадость: что-то вроде мясорубки большого масштаба для перемолки врагов народа. Отходы сливает в канализацию… причем абсолютно все невинны» [9, с. 185].

Образ Сталина – Парафраз Великого Инквизитора, масштабного героя из «Братьев Карамзовых», который в новых исторических условиях борется с «инстинктом зла» в человеке»: «Сталин объявил войну инстинкту зла по имени человек. «Он было решил – глупый! – свести его грешность к нулю. Он свел человека к инстинкту социальному, превратил его в прах, в пешку, в песок, в пыль под ногами, в кирпич для новостроек, в винтик, в грязь, в дым и пепел» [9, с. 174]. Его философскими оппонентами выступают бес в облике телепата Мессинга (это новая маска Мефистофеля; эту ассоциацию усиливает голосующий, поддакивающий и просто «валяющий дурака» черный пудель, из того же «ведомства», что и бес) и уже известный Носов,

За репликами которого угадывается гуманистическая позиция самого Николая Васильевича Гоголя. Беседы представляют развернутый парафраз целого комплекса идей и образов Достоевского: тиран и народ, зло во имя добра, преступление и наказание, человек и его черт, безбожная пропасть вседозволенности и др. «Но… если тебе любопытно личное мнение Сталина, то знай – раз ему все позволено, значит, Бог дезертировал» [9, с. 167]. В философской беседе идейно и композиционно «закругляется» дискуссия о «красоте крови»: «Если красива пролитая кровь, значит в красоте нет никакой надежды. И она не спасет человека… Она давно стала порочной. А порочной красотой не спастись» [9, с. 186].

Образ Сталина нарисован средствами Мистического гротеска. Тиран, как мировое зло, бессмертен. В зловещей картине, «буквали-зирующей» эту сентенцию, лежат корни гротескного образа смерти-воскресения вождя народов. После своего расстрела, санкционированного им же самим, Сталин воскресает. Исчезают следы от пуль и фонтанчики крови: «Ангел света с радужными водоворотами из крыл» (Люцифер?), сдувает с его лица пули в небытие. Сталин, как и Кутон, выносит смертный приговор персонажам повести без суда, на основании идеологической риторики и со слов доносителей. Его же расстрелять нельзя – зло бессмертно.

Вместе с тем фигура Сталина Фантасмагорична. Тиран предстает гротескным персонажем, сочетающей черты мистического ужаса и фиглярства. «У каждой революции есть комическая тень», – замечает автор. События импровизированного суда над народом представлены в гротескном заострении, приобретая подсветку абсурда. Читая список приговоренных к расстрелу, Сталин называет фамилии… гоголевских мертвых душ («Тут без черта, конечно, не обошлось»): Елизавета Воробей, Пробка Степан, каретник Михеев, Максим Телятников, Еремей Скорокоплехин, Григорий Доезжай-недоедешь…. Добавление «к сталинскому реестру чичковского списка мертвых душ» гротескно опредмечивает гоголевскую метафорику и несет трагический смысл. В интерпретации образа Сталина гротескно обыгрывается и гоголевская идея двоичества. Сталин окружен двойниками-актерами, заменяющими его истинное лицо: «На другой Стороне стола сидел Сталин сразу в трех лицах: слева красавец-авантюрист Евсей Лубицкий, справа народный артист Келавани.

Прямо Троица, Не преминул заметить лукавый» [9, с. 163].

Резко прерывая фантасмагорический дискурс, автор «вводит» в повествование Документальные свидетельства О подлинности только что гротескно обыгранных событий: «Увы, каждая наша фантасмагория имеет реальную подкладку бытия» [9, с. 182]. Исторический очерк-свидетельство о преступлении тоталитаризма также композиционно связывает эпоху двух Инквизиторов – Кутона и Сталина. Соединяя в логическую цепочку события и образы, Королев выстраивает концепцию образа тирана – это «коллекционеров голов». В этом контексте типологически родственными выступает ряд персонажей Крюшо, Кутон, Робеспьер, Сталин и Гитлер – во главе с самим Сатаной.

Интертекстуальный уровень реализации гротеска В повести реализован различными способами и средствами: металитературной проблематикой, явными и скрытыми цитациями, литературными персоналиями, библейскими аллюзиями, психоаналитическими мотивами («нос», «сапог»), приемами интертекстуальных игр и др. Обратимся к тексту.

1. Гротеск в романе А. Королева реализуется в Металитератур-Ном пространстве. Исследуя проблему «зло и литература» автор подчеркивает различия в их природе, апеллируя к Фоме Аквинско-му: «Благо, отыскиваемое искусством, не есть благо человеческой воли или пожелательной способности, но благо самих вещей, сделанных или продуцированных искусством. По этой причине искусство не предполагает правильности желания» [8]. Однако мораль всегда претендует на власть над искусством: «Мораль судит, а искусство творит. Мораль настаивает, искусство не стоит на месте. Это разные сферы: домен Искусства и домен Морали. Но претензии морали никогда не считались с этим водоразделом св. Фомы». Власть морали над искусством создает гротескные деформации самих основ существования искусства.

2. В романе рассыпаны Скрытые и явные цитаты Из русской и мировой литературы и культуры. Королев прямо или косвенно апеллирует к текстам Шекспира, Гете, Тургенева, Пушкина, Розанова, Достоевского, Гоголя, Гофмана, Булгакова и др. Особенностью интертекста является его сращение с принципиально несовместимым контекстом, что и создает гротескный эффект. Так, гетевский текст

Усматривается в гротескном парафразе центрального мотива «Фауста» о привлекательности зла для человека; ключевые фигуры повести Королева типологически соотносимы с образами бессмертной трагедии – Фауст-Гоголь и Мефистофель-Мессинг. Шекспировский рефлексирующий гений Гамлет, замыкающий жизнь и смерть в цепочку превращений человека, актуализирован в образе Лже-Гамлета, с головой бедного Йорика в руке. Автор обращается к мотивам и образам Достоевского в контексте нового времени. Современное историческое звучание в тексте повести обретает легенда о Великом Инквизиторе, мотив преступления и наказания, мотив ребенка как искупительной жертвы на пути ко всеобщему счастью и др. Разрушительная карамазовская сентенция: «если бога нет, тогда все позволено» – реализуется в доведенной до абсурдного предела картине произвола власти. Идея порочной красоты, не способной спасти мир, гротескно перелицовывает и концептуальную идею творчества Достоевского.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » «ГОГОЛЕВСКИЙ ТЕКСТ» В ГРОТЕСКНОМ ДИСКУРСЕ ПОВЕСТИ А. КОРОЛЕВА «ГОЛОВА ГОГОЛЯ» - часть 3 . Литературные сочинения!

«ГОГОЛЕВСКИЙ ТЕКСТ» В ГРОТЕСКНОМ ДИСКУРСЕ ПОВЕСТИ А. КОРОЛЕВА «ГОЛОВА ГОГОЛЯ» - часть 3