Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОЕ ПОЛЕ РОМАНА Р. СЕНЧИНА «НУБУК» - часть 2

Мотив «блудного сына» в «Нубуке» удваивается. Сначала Роман бежит из деревни в город юности, в Петербург, к новой жизни, чтобы «вырваться», «освободиться», «спастись» (эти слова чаще иных звучат во внутренних монологах), а потом, не сумев, как и библейский герой, прожить своим умом и силами, вновь бежит под родительский кров, также фактически нищим (знаменательная деталь – у него, торговца обувью, даже не оказывается такого трофея, как крепкая обувь, напоминанием же о былых надеждах становятся модные и непрочные туфли, неприспособленные к деревенским условиям). Роман сам называет себя «блудным сыном», то есть вполне осознает тот мифологический архетип, по образцу которого неожиданно сложилась его судьба. Частный случай в контексте библейской притчи приобретает смысл обобщения – поражение самонадеянного молодого человека, пожелавшего жить не по заветам отцов, а по неким новым и сомнительным правилам (не случайно перспективы и мечтания сына вызывали иронию отца). Однако в интерпретации автора библейская притча о блудном сыне утрачивает свой дидактический пафос, наполняясь

Дактический пафос, наполняясь постмодернистской иронией: возвращение героя не трактуется как окончательное, Роман подвергается иному соблазну, еще более призрачному и авантюрному (это торговля биодобавками и другими чудодейственными средствами китайского профессора), то есть в будущем возможен новый круг авантюрных исканий пути «вырваться» и «освободиться» от тягот деревенской жизни, вписаться в изменившиеся условия.

Интертекстуальным источником становится также «петербургский текст» русской культуры. Собственно, Роман вполне осознает свою включенность в этот пласт культуры, называются знаковые имена и кодовые топосы этого текста. Герой как бы получает в наследство этот культурный ориентир, который выстраивает его картину мира. Мама Романа «побывала там однажды, лет в двадцать, влюбилась в этот город и передала свою любовь мне. Под ее рассказы я гулял по Невскому, по набережным каналов, любовался домиками Новой Голландии, замирал перед Рембрандтом и Гогеном в Эрмитаже, сидел в уютных кафе на Васильевском острове… Потом были книги, множество книг, где главным героем был Петербург – Петроград-Ленинград, и даже самые мрачные рисовали этот город для меня притягательно, таинственно, как-то родственно; я даже отвел для таких книг специальную полочку, составив в ряд Гоголя, Достоевского, Пушкина, Блока, Леонида Андреева, Ахматову, Андрея Белого, Горького, разные исторические труды, путеводители, стихотворные сборники вроде «Петербург в русской поэзии» [5, 11].

Опираясь на предложенные В. Топоровым принципы изучения «петербургского текста» и вычлененный Ю. Лотманом символический код данного текста, проследим, какие именно особенности данного явления актуализированы в романе «Нубук». Глубинной структурой «петербургского текста» В. Топоров считает миф: в произведениях, создающих этот текст, по мнению исследователя, показан «путь к спасению в условиях, когда жизнь гибнет в царстве смерти, ложь и зло торжествуют над истиной и добром» [7 ,27]. Этот миф в авторской интерпретации присутствует и в «Нубуке». В романе параллельно звучат мотивы гибели (рассыпания от ветхости и влаги, затопления, наводнения) и чуда, вечно спасающего город. Признаки разрушения видятся герою всюду – от дворов-колодцев до крошащегося мрамора колонн Казанского собора, но мистическим

Образом город сохраняется: «ведь давно пора, – с апокалиптической тревогой размышляет Роман, – стены держатся каким-то чудом, а чудо, как известно, не может быть долгим. Но каждый раз я обманывался – чудо продолжалось [...] И весь город держался на чуде, держался каким-нибудь последним гвоздем [...]» [5, 24]. Роман наблюдает явные признаки наступающей катастрофы: крошащийся мрамор собора, провалы в асфальте, открывающие болото; выступающая из земли вода, проникающая в новые туфли, но невероятным образом город не погибает: дома на болоте и не думают погружаться в трясину, а затопленные каналы метро ремонтируются, люди сохраняют спокойствие. «Чудо!» [5, 24] – вот единственное объяснение, которое находится данному обстоятельству.

Модели «петербургского мифа» соответствует и герой романа «Нубук» – внешний наблюдатель, перед которым открывается сокровенная сущность города и одновременно она же остраняется его сознанием. Ю. Лотман характеризует эту черту «петербургского текста» так: «Особенность «петербургской мифологии» заключается, в частности, в том, что ощущение петербургской специфики входит в ее самосознание, т. е. она подразумевает наличие некоего внешнего, не-петербургского наблюдателя. Это может быть «взгляд из Европы» или «взгляд из России» (= «взгляд из Москвы»). Однако постоянным остается то, что культура конструирует позицию внешнего наблюдателя на самое себя» [8, 284]. В романе «Нубук» это, во-первых, взгляд из глубинки (герой возвращается из деревни), во-вторых, из прошлого (Роман не был в Петербурге восемь лет, и несет в памяти топосы своей студенческой юности, теперь уже исчезнувшие кафе, пирожковые, концертные залы и др.), наконец, с позиций старых представлений о культурной столице, бытующих среде интеллигенции предыдущих поколений (мать советует в письмах ходить в Эрмитаж, в театры и готовиться к поступлению в университет, а у сына, курсирующего совсем иными маршрутами, не находится на это времени и сил).

Старый миф обретает новое прочтение, отражающее современные условия. Противопоставляются два плана, с одной стороны, это символы культуры, которые моделируют представления о Петербурге как о «вечном городе» и культурной столице (здесь используется традиционный код – Эрмитаж, Александровская колонна, ангел Пе-

Тропавловской крепости [8, 277], задействованный в большинстве произведений, создающих «петербургский текст»), а с другой – современные знаки разрушения, кризиса (это ночные клубы, магазины, торговые точки). Данные символические ряды пересекаются с целью показать культурную деградацию современности. Примером может стать описание ДК Ленсовета, в котором еще в 80-е выступали артисты, Жванецкий, Шифрин, а теперь культурный центр эпохи «перестройки» превращается в базар, плотно застроенный торговыми палатками. Роман с позиции стороннего наблюдателя имеет возможность оценить начало и финал эпохи реформ, а также зафиксировать еще один слой символов разрушения. В этом же ключе модифицируется характерное для «петербургского мифа» противопоставление архетипов «вечного Рима» и «невечного, обреченного Рома» [8, 280]. Так, в воображении героя возникает видение парящего в воздухе собора (символа вечности и божественной миссии города), но знаменательно, что это видение посещает Романа у здания Крестов – тюрьмы, в которой сейчас содержится знакомый предприниматель, пытавшийся поправить свое материальное положение торговлей наркотиками. Символические ряды «духовной столицы» и «криминальной столицы» пересекаются, добавляя новые смыслы авторскому прочтению мифа. В этом контексте достаточно курьезно звучат строки из «Реквиема» Ахматовой, посвященные очереди к заточенным узникам Крестов, политическим заключенным, эти стихи неожиданно вспоминает Роман, привезя передачу горе-предпринимателю. Возникает контраст прошлого и настоящего, высоко духовного и призимленно-криминального. В этом контексте модифицируется мотив «спасения». Роман «вырывается» в Петербург, чтобы «спастись» от бесперспективности и тяжести деревенской жизни, в которую его семью горожан отбросили социальные катаклизмы 1990-х, но в результате вынужден спасаться сам и бежать от опасности бандитских разборок.

К иным литературным интертекстуальным источникам относим авантюрный роман, его модель в «Нубуке» переворачивается, демонстрируя не победу энергичного героя, а его поражение. Вычленяются также мотивы «Простодушного» Вольтера. Герой характеризуется как «дикарь» (это слово употребляют приятели-бизнесмены, да он сам себя так ощущает), который утратил в своей деревне связь

С цивилизацией. Нагнетаются соответствующие детали, особенно во внешнем облике (мозоли на руках, въевшаяся под ногти земля и др.), в поведении и привычках (курение, уже не принятое в кругу пекущихся о своем здоровье предпринимателей, неряшливость, грязные носки, неумение себя вести, комплексы и др.). Однако именно этот простодушный герой, вызывающий у читателя симпатию своей бесхитростностью, остро ощущает неправильность и неестественность происходящего (заметим, что призрачность и театральность также являются элементами петербургской «картины мира» [8, 284]).

Как представляется, в «Нубуке» также обыгрывается жанровый код автобиографии. Автор наделяет героя своим именем и этапами собственной биографии, то есть заключает с читателем «автобиографическое соглашение» (по определению Ф. Лежена) – «это декларация «автобиографического намерения», зафиксированная в самом тексте в жанровом наименовании, преамбуле [...] вставных пояснениях и комментариях [...]» [9,12]. Однако между позицией героя и автора намечается зазор, все более увеличивающийся к финалу произведения, обнажающий механизмы игры автора с читателем, а, возможно, и ироничное пародирование «новой искренности», характерной, как полагают критики, для литературы молодых.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОЕ ПОЛЕ РОМАНА Р. СЕНЧИНА «НУБУК» - часть 2 . Литературные сочинения!

ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОЕ ПОЛЕ РОМАНА Р. СЕНЧИНА «НУБУК» - часть 2