Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 12

Загорит, заблестит луч денницы,

И тимпан, и кимвал, и цевницы,

И сребро, и добро, и Святыню

Понесем в Старый Дом…

Вот задача… Буквально как в Апокалипсисе: черное сделать белым, белое — черным, преступника показать святым, проститутку (Соня Мармеладова) возвести в идеал чистоты и невинности, "попрать цивилизацию" сердцем Коли Красоткина (14 лет) и т. д., и т. д. Кто прочитает это, конечно, скажет: "В этом идеал Достоевского"… Сюда усиливаются все его романы, вся "эпилептика" его публицистики… Но, ведь, это, конечно, значит, уйти в отрицании несравненно дальше Байрона или Вольтера, дальше кого бы то ни было на Западе; дойти до именно "бегунов" наших сект, которые одновременно являют вид "простого мужичка" и считают весь мир обреченным на "испепеление", как, конечно, "христианин" мысленно испепеляет "Антихриста"… Смелость Достоевского дошла… до рукопожатия полицейскому, — не "полиции", но полицейскому; как и в "убийце" он защищает не убийство, а убившего и так и для того защищает и "берет с собою", чтобы "убийства" не было никогда, никем, ни для чего. Как и "полицейских" он ввел, опять устраняя не только "полицию", но даже и то, в чем она только часть, — государственность (рассуждение монаха Паисия в "Бр. Кар."). Таким образом, эти убийцы, воры (рассказ "Честный вор"), мелкие чиновники, пьяницы (Мармеладов), проститутки, старые генералы (отец Аглаи в "Идиоте") и генеральши, студенты, гимназисты идут "странствующею толпою"… к избавлению мира от греха, проклятия и смерти, от ада и отрицания, от зла и насмешки, от злобы и издевательства (ненависть его к Щедрину, да и Ко всем безусловно насмешникам), к восстановлению какой-то белой звездной невинности, какого-то астрологического "неба", с "ангелами", восходящими на небо и нисходящими на землю, с конечным и всеобщим устранением порока, вот этого убийства, вот этого алкоголизма, воровства и т. д., и т. д. Только едва ли и с устранением "проституции", — что в мысль Д-го решительно не входило, это уж его "пункт"… "Соню" он не исключает, а скорее делает ее чуть ли не центром "избавления от скорбей", только преобразовав в "святую" и послав именно ее, т. е. Таких, "ко всем грешникам" как "апостола" и глашатая совершенно новых истин. В "Сне смешного человека", где наиболее полно, целостно и патетично выражено "позитивное учение Достоевского", ревность исключена, и На этом построено все, т. е. исключена Личная и исключительная семья, а общество людей вполне невинных представлено как единая семья, т. е. как народ без семьи, где девы, юноши, мужи, старцы блуждают и "прилепляются", рождают детей и не связываются между собою, оставаясь и бесконечно свободными, и бесконечно слитыми, — свободными по бесконечному уважению друг к другу, слитыми по бесконечной любви всех к каждому, где, в сущности, все Братья и сестры и нет, в сущности, родителей и детей, нет старших и младших… Достоевский не политически рассек, но Метафизически рассек узел "неравенства людей", "inegalite des hommes", о чем мечтал Руссо и что он пытался устранить и, конечно, не устранил через "Contrat social" ["Общественный договор" (фр.).]…

– Не надо возрастов!

– Не надо семьи, мужей, жен, отцов, матерей…

– Есть только "блудницы", в нимбе сияния, как Соня (Мармеладова), и "блудники" вроде Мити Карамазова, но уже без страсти к запою…

– Есть (договорить ли страшную критику на Достоевского?) немощный князь Мышкин, "женящийся" на "грешной" Настасье Филипповне, "любовнице вон того купца"… Страшный "брак"… Достоевский вырвал "кость и кровь" из брака и толкнул всех в "блуд", но какой-то духовный, странный, с "прилеплением" или отсутствующим, или очень редким… "Целоваться будут очень много, а детей будет рождаться очень мало", — можно сказать, прочтя его "Сон смешного человека". Однако удержимся; скажем "молчать" критике. Мы берем не Достоевского-созидателя, а Достоевского-отрицателя: не "куда прилетела галка", а что она "слетела с крыши"…

* * *

"Всего любопытнее, — говорит Достоевский, покончив с взглядами на собственность Стивы Облонского, — что рядом с этим многочисленнейшим и владычествующим типом людей стоит другой, — другой тип русского дворянина и помещика и уже обратно противоположный тому, — все, что есть противоположного. Это — Левин, но Левиных в России — тьма, почти столько же, сколько и Облонских. Я не про лицо его говорю, не про фигуру, которую создал ему в романе художник, а говорю лишь про одну черту его сути, но зато самую существенную, и утверждаю, что черта эта до удивления страшно распространена у нас, т. е. среди нашего-то цинизма и калмыцкого отношения к делу. Черта эта с некоторого времени заявляет себя поминутно; люди этой черты судорожно, почти болезненно стремятся получить ответы на свои вопросы, они твердо надеются, страстно веруют, хотя и ничего почти еще разрешить не умеют. Черта эта выражается совершенно в ответе Левина Стиве: "Нет, если бы владение собственностью было несправедливо, ты бы не мог пользоваться благами ее с удовольствием, По крайней мере, я не мог бы, — мне, главное, надо чувствовать то, что я не виноват" (курсив Д-го).

Вот словечки о чувстве "виновности", сопряженном с собственностью, вырвавшиеся мельком у Толстого и гениально комментированные Достоевским, из которых родился знаменитый образ-формула Н. К. Михайловского о "кающемся дворянине". "Дворяне" были в земледельческой и крепостной России главными представителями собственности, и эти русские, "кающиеся" о своей собственности, уже естественно и просто дотягивались до образа "кающегося дворянина". Агитатор Михайловский гениально воспользовался этими обмолвками русских художников-христиан, романистов-христиан, чтобы толкнуть огромные массы русской молодежи на путь "кающегося дворянина", этот "честный русский путь", и захватить в дальнейшем этих "кающихся" в социал-демократический невод:

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:

Будешь Умы уловлять, будешь помощник царям.

Вечное дело — политика… Он Усиливает дело и Суживает его. У Достоевского и Толстого, с их многоточиями и недоговоренностями, колебаниями и нерешительностью, вопрос был поставлен в такой глубине и всеобъемлемости, как это никак не могло войти в узкую голову Михайловского, в сухое сердце Михайловского.

"И Левин, в самом деле, не успокоится, — продолжает Достоевский, — пока не решит, виноват он или не виноват. И знаете ли, до какой степени не успокоится? Он дойдет до последних столбов, и если надо, если только надо, если только он докажет себе, что это надо (какой тон! совсем галка, слетающая с крыши), — то, в противоположность Стиве, который говорит: "Хоть и негодяем, да продолжаю жить в свое удовольствие", он обратится в "Власа", в "Власа" Некрасова, который роздал свое имение в припадке великого умиления и страха

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 12 . Литературные сочинения!

Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 12