Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 5

Еще бы я не "помнил".

Анна Григорьевна весело рассмеялась и точно ушла в воспоминания. — Так это же Станции по дороге из Петербурга в Старую Руссу, куда мы, бывало, ездили каждое лето на дачу, в свой дом.

Я не догадался спросить: "А Лягавый, — тот жулик-кулак, который спит в Мокром пьяный на лавке и, проснувшись, только ругается и хохочет, и больше никакого толку от него ни герои романа, ни читатель романа не видят?" Но и Лягавого, до такой степени конкретного, что его нарочно "не выдумаешь", верно, видел где-нибудь Федор Михайлович, хотя, может быть, и не в Мокром. Такие лица, как доктор Герценштубе (тоже в "Братьях Карамазовых"), не выдумываются. Это слишком частно, особливо и странно: и тут сперва должна сотворить матушка-природа, а потом уже человеку дано срисовать ее и украсить срисованным свое человеческое произведение. Но замечание Анны Григорьевны о том, что Достоевский вообще Любил это делать, любил Этот прием работы, побуждает расширить границы того исторического и реального, которое, по общему признанию, захватили его романы. До сих пор общее сознание утвердило историческую портретность только за следующими его лицами: Петруша Верховский в "Бесах", это Нечаев. Кармазинов там же, это — Тургенев (карикатура-портрет). Степан Трофимович со своей статьей "Об аравитянах" — Грановский. Нужно заметить, что с историческим Грановским Степан Трофимович имеет так мало общего, так мало Единого, что мы не решились бы на свое указание, если бы не слова Тургенева: "Ну, пусть он изобразил в смешном виде меня (Кармазинов), но зачем он затронул Грановского?’ "Затрогивания" было очень мало: он перенес мысленно благородного, мягкого, Уступчивого, пассивного идеалиста 40-х годов в сильную и мутную волну, 60-х годов. Но все подробности смешной и чуть-чуть нечистоплотной биографии Степана Трофимовича, разумеется, не имеют ничего общего с настоящею биографией Грановского.

Достоевский имел одну, так сказать, мимолетно-общую черту с Гоголем, — демоническую: его, как и Гоголя, смех разбирал "до пупика" при мысли, при образе, при самом имени какого-нибудь "установление идеального" лица, авторитета, идеала. Помните, у Гоголя эту дьявольскую мефистофелевскую гримасу:

"Перед ним сидел Шиллер, не тот Шиллер, который написал "Вильгельма Телля" и "Историю тридцатилетней войны", но известный Шиллер, жестяных дел мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера. Шиллер был пьян и сидел на стуле, топая ногою и что-то говоря с жаром. Все это еще бы не удивило Пирогова, но удивило его чрезвычайно странное положение фигур. Шиллер сидел, выставив свой довольно толстый нос и подняв вверх голову, а Гофман держал его за этот нос двумя пальцами и вертел лезвием своего сапожного ножа на самой его поверхности. Шиллер говорил: "Я не хочу, мне не нужен нос! У меня на один нос выходит три фунта табаку в месяц. И я плачу в русский скверный магазин за каждый фунт по 40 коп.; это будет 1 руб, 20 коп., это будет в год 14 р. 40 коп. Слышишь, мой друг Гофман? На один нос 14 р. 40 к.! Да, по праздникам я нюхаю Pane, потому что я не хочу нюхать по праздникам русский скверный табак. В год я нюхаю два фунта Pane, по 2 р. фунт. Шесть да четырнадцать — 20 р. 40 к. на один табак! Это разбой! Я спрашиваю тебя, мой друг Гофман, не так ли? Но я швабский немец, у меня есть король в Германии. Я не хочу носа! Режь мне нос! Вот мой нос!"

Это — дьяволов смех… Это — Мефистофель, шумящий со студентами в погребке Ауэрбаха: его голос, его тембр, все его, но в натуре, т. е. я хочу сказать, что это место с "Гофманом" и "Шиллером" написал настоящий Мефистофель, не выдуманный, не литературный, а какому в самом деле случается бродить по свету…

Кармазинов и Степан Трофимович, в каковых преобразовал Достоевский Тургенева и Грановского, суть эти вот именно "Шиллер" и "Гофман" гоголевского творчества, конечно, без всякой мысли о подражании. Обоих, — и Гоголя, и Достоевского, — толкнул "смех до пупика", какой в них поднимался при виде "утвержденного авторитета", и особенно морального и эстетического. Таковыми в Германии особенно были Шиллер и Гофман, а в России тоже, несомненно, были именно Тургенев и Грановский.

Гоголь взял самое мечтательное, самое эфирное и посадил в "сапожника"; Достоевский благороднейшего Грановского посадил в "нахлебники" к богатой вдове да заставил еще жаловаться потихоньку, что его "хотят женить на чужих грехах"… Так же глупо, чудовищно и грязно, как история с отрезаемым по "дороговизне содержания" носом у Гоголя…

Но подобные, Взятые из действительности лица всегда суть вводные персонажи в романах Достоевского, во всяком случае, не главные. Главные, начинающиеся с двоящегося образа Раскольникова — Свидригайлова и кончая Алешею — Иваном Карамазовыми, суть выразители колеблющегося и тоже раздваивающегося миросозерцания самого Достоевского… Будущий историк литературы воспользуется следующим методом для изучения этих главных лиц:

1) Проследит единство некоторых идей, я сказал бы — "навязчивых идей", почти фантомов, которые владеют этими персонажами. Явно, что это то же в своем роде, что автобиографический Нехлюдов у Толстого (в "Утре помещика", в "Юности", в "Воскресении"). Таким "Нехлюдовым" для Достоевского является длинный и разнообразный ряд лиц, — в сущности, вся главная толпа их. Например, в "Униженных и оскорбленных" есть поразительная фигура старого князя Вальковского; чуть-чуть тут взято, может быть, от одного титулованного издателя — автора небольшого литературного органа, издающегося до сих пор, с которым соиздательствовал в свое время Достоевский… Но гораздо более замечательны родство и близость этого князя Вальковского с Свидригайловым. А что Свидригайлов есть "Нехлюдов" Достоевского, то это видно из того, что не Свидригайлов написал, а Достоевский написал знаменитого "Бобка", — развратные и служебные разговоры покойников на Смоленском кладбище, что буква в букву повторяет кошмар Свидригайлова о том, что, может быть, "тот свет" похож на баню с пауками… "Знаете, деревенская угарная баня… И по всем стенам пауки"… "И только"… "Я бы непременно так сделал, ибо это самое справедливое".

Душно… И вдруг это "душно" пахнуло на нас из "Бобка"…

Далее: Иван — Алеша — старец Зосима, это — опять все "Нехлюдов" Достоевского. Его идеи — в разных вариантах, оттенках… Но здесь я перехожу ко второму методическому приему, который сделает будущий историк литературы, именно: 2) Он сопоставит монологи-суждения главных персонажей в романах Достоевского С монологами самого Федора Михайловича в его "Дневнике писателя" и через это опять откроет "нехлюдовщину" в его романах…

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 5 . Литературные сочинения!

Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 5