Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 9

Шел 1877 год, а по приходо-расходным книжкам, напечатанным в посмертном издании его сочинений, мы знаем, что бережливая и кропотливая Анна Григорьевна, взяв в свои руки издание его романов, достигла того, что именно в 1876 — 77 гг. Д-кий жил уже без нужды; без тех ужасных долгов, которые его душили всю жизнь, душили еще с "Преступления и наказания", и до степени, что он "нес в заклад последнюю юбку жены", "так что нам (с женой) теперь невозможно и на улицу показаться" (одно письмо из-за границы к An. H. Майкову). Таким образом, это был именно год, когда Д-кий вынырнул из чудища "социальной темы" как личной муки, личной скорби, личной язвы, наконец, как личного оскорбления (он говаривал: "Мой талант стоит миллиона")… Вынырнул и получил все-таки возможность рассуждать о ней, как медик, вышедший из болезни. Но что такое "социальная тема", — он знал шкурно, чего, несомненно, не знали ни Гете, ни Толстой. Он знал, что социальная тема есть первая тема, важнее солнечного света и всякой морфологии. Что Этой теме нельзя "утонуть в океане волн", нельзя потеряться, нельзя исчезнуть… Что перейти от "вчерашнего разговора" к "завтрашней охоте с Ласкою" есть преступление, есть художественный цинизм…

Это он все знал, но Толстого не упрекнул. И просто — "некогда". Вылились три бурные главы, вариант к гениальным "Запискам из подполья". Но главы эти удивительным образом наше общество забыло, а в 1905 — 1906 годах даже и не вспомнило о них, хотя эти годы, — 1905 — 1906, — общество русское, простонародье русское только и делали, что Практически пробовали так и этак разорвать узел, если не развязать узел именно спора Левина и Стивы и комментария к нему Д-го.

"Еще 40 лет назад, — говорит он, — у нас едва сотня людей знала об этих вопросах, поднятых на Западе Сен-Симоном и Фурье, и вдруг менее чем через полвека об этом говорят два обеспеченных помещика, на охоте, "не какие-нибудь профессора и специалисты", а люди светские… и которым, казалось бы, что тревожиться? Во-вторых, это отношение к имущественному вопросу кн. Облонского: "Решает насчет справедливости этих новых идей такой человек, который за них, т. е. за счастье пролетария, бедняка, не даст сам ни гроша, напротив, при случае сам оберет его как липку. Но с легким сердцем и с веселостью каламбуриста он разом подписывает крах всей истории человечества и объявляет настоящий строй его верхом абсурда. "Я, дескать, с этим совершенно согласен". Заметьте, что вот эти-то Стивы всегда и в этом первые согласны. Одной чертой он осудил Весь христианский порядок, личность, семейство"…

Непременное "nota bene": в этот год были в возрасте 6 — 7 лет дети Достоевского, его "Федя" и его "Люба" [Родились -- дочь в 1869 г. и сын в 1871 г.], и это был всего 2-й или 3-й год, когда он, пройдя ужасную дорогу пролетария, становился сам собственником, хотя чуть-чуть. Кстати, у него только что родился еще третий ребенок (вскоре умерший), и Д-кий, глядя на него, не мог не думать, что в своих годах он мало имеет надежды увидеть всю эту кучку детей взрослыми и что "подымать" их придется его Анне Григорьевне, тогда женщине совершенно еще бедной, но с Началом достатка, — Поднимать, т. е. кормить и обучать в учебных заведениях. Всех этих мотивов совершенно не знали ни Нехлюдов "Воскресения", ни сам Толстой, отчего последний и перешел так легко к "охоте"…

Но Д-кий с рьяностью отца ничем не защищенных малюток, с твердостью человека, который каторжно трудился, хоть и пером, воскликнул: "Тут христианская цивилизация!" Он с яростью накидывается на сытого bon vivant’a Стиву, который решает не только о своем родовом имении, полупромотанном, но и о заработке Фед. М-ча, который он сберег в тысяче или двух тысяч рублей, и оставит эти гроши своей молодой вдове с тремя детьми. Только взяв эту обстановку момента во внимание, мы поймем тон Д-го:

"Заметьте тоже, что у нас нет науки, но эти господа, с полным бесстыдством сознавая, что у них нет науки и что они начали говорить об этом всего лишь вчера и с чужого голоса, решают, однако же, такого размера вопросы без всякого колебания. Но тут третья характернейшая черта: этот господин прямо говорит: "Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, — и тогда отстаивать свои права; Или признаваться, что пользуемся несправедливыми преимуществами, — как я и делаю, — и пользоваться ими с удовольствием". Т. е., в сущности, он, Подписав приговор всей России и осудив ее, равно как Своей семье, будущности детей своих, прямо объявляет, что это до него не касается: "Я, дескать, сознаю, что я — подлец, но останусь подлецом в свое удовольствие. Apres moi le deluge". Это потому он так спокоен, что у него еще есть состояние, но случись, что он его потеряет, — почему же ему не стать червонным валетом? Самая прямая дорога".

Тут у читателя должен на секунду сверкнуть образ "барона" со "Дна" Горького… Как Д-кий все угадал на много лет вперед… Этот горьковский "барон" есть вечный столп цивилизации; "барон" до "Дна" и барон на "Дне", в фазах нисхождения и "положения"… И Стива, конечно, есть тот же "начинающий" барон. Вспомните и отношения его к Долли, и как он выпрашивает у нее позволение заложить еще и ее имение… Совершенный "барон"…

"Итак, вот этот гражданин, вот этот семьянин, вот этот русский человек, — какая характернейшая, чисто русская черта! Вы скажете, что он все-таки — исключение. Какое исключение"…

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 9 . Литературные сочинения!

Из какой шинели вышел Грушницкий? - часть 9