Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

КАК ТРАНЗИТИВНЫЙ МОТИВ КУЛЬТУРЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПЕРЕЛОМА (В. Набоков – Г. фон Реццори) - часть 1

Целью настоящей статьи является сопоставление семантики и модальности мотива изгнанничества в творчестве Владимира Набокова и Грегора фон Реццори, обоснование статуса данного мотива, традиционного для различных литератур времен исторического перелома.

Знаменательные события в Европе первой половины ХХ века внесли новые, ставшие для многих европейцев судьбоносными геополитические коррективы. Это повлекло за собой целую цепь изменений в привычном укладе и столетиями формировавшемся менталитете европейских этносов. Ужас, принесенный первой мировой войной, крушение Российской и Австро-Венгерской империй, кровавая революция в России – все это стало причиной массовой эмиграции большинства представителей интеллектуальной и политической элиты гибнущих государств. Вместе с тем это дало искусству мастеров художественного слова, творчество которых объединяется «ностальгией, длящейся всю жизнь» [1, с. 45] (здесь и далее перевод с немецкого наш). Заслуживает внимания литературоведческой науки определенная тематическая перекличка между русским писателем Владимиром Набоковым (1899-1977) и австрийским Грегором фон Реццори (1914-1998).

Так, рассматривая литературное наследие этих писателей в ракурсе аналогичности определенных биографических моментов, мы находим весьма значительное количество сюжетных совпадений, продиктованных именно типологической аргументацией жизненного опыта. Красочные и трогательные воспоминания о безвозвратно утраченной родине, сочетающиеся с ностальгией по давно ушедшему детству, совпадение этапов творческого и личностного роста в условиях хрупкого, нестабильного времени – вот далеко не все точки совпадения между такими произведениями, как «Другие берега» (1954) Набокова и «Blumen im Schnee» («Цветы в снегу») (1989) Рец-


Цори. Складывается впечатление, что некоторые воспоминания Рец-цори вступают в полемику, а в отдельных случаях даже художественно трансформируют аналогичный опыт его русского современника.

У самого Г. фон Реццори мы можем найти ряд высказываний, подтверждающих справедливость этого наблюдения. К тому же он был не только знаком с творчеством Набокова, но и, по его собственному признанию, поддерживал дружеские отношения со многими членами разветвленного рода Набоковых. Так, в молодости он, через своего отца, был знаком с княгиней Елизаветой Сайн-Витген-штейн, урожденной Набоковой [2, с. 201]. Как известно, она была сестрой Дмитрия Николаевича и, соответственно, родной тетей Владимира Набокова [см.: 3, с.162]. Знаменательно, что этот буковин-ский полиглот был также одним из переводчиков на немецкий язык знаменитой «Лолиты» [1, с. 43].

Заметное сходство между сравниваемыми здесь авторами было отмечено одним из знакомых Грегору фон Реццори литераторов (имени он, к сожалению, не называет) – об этом писатель упоминает в своей статье «Чужак в стране Лолитии» («Ein Fremder in Lolitaland») (1990). Мы находим у него откровенное признание в том, что «даже если [Реццори] хватает здравого смысла, чтобы сознавать все имеющееся различие, как в жанре, так и в качестве, тщеславие все же временами соблазняет верить в то, что в этом замечании есть доля истины» [1, с. 45]. Однако, вопреки соблазну уподобления, австрийский автор стремится отстоять свою творческую самобытность и независимость, приводя среди важнейших аргументов несходства следующее: «Безусловно, мы оба DéRacinéS (фр. изгнанники – Б. Т.): выдернутые с корнем из земли любимой страны нашего детства. Но вот тут и зияет первое различие. Набоков был россиянином; я же австриец из Центральной Европы (хотя Набоков настолько презирал всё австрийское, что даже отказывался считаться с таким прекрасным автором, как Роберт Музиль; единственное, что он презирал ещё больше, – это среднеевропейцы в целом)» [1, с. 45]. Стоит также обратить внимание, насколько выразительно в этом фрагменте прозвучала национальная нота. Думается, что причина такого особого внимания «пожизненного черновчанина» Реццори именно к вопросу национальности кроется в его принадлежности к буковинско-2


Му культурному феномену. Тут хотелось бы для сравнения привести отрывок из оптимистичных воспоминаний его соотечественника и старшего современника Георга Дроздовского (1899-1987). Этот писатель, которому так же пришлось «заменить Буковину новой родиной», по праву считавший себя «старым австрийцем», утверждал, что между представителями множества национальностей, живущих «Тогда в Черновцах и вокруг» («Damals in Czernowitz und rundum», 1984), «царила полная гармония, взаимопонимание [...] Жилось тут хорошо, и любовь к родной земле освещала ближнего» [7, с.24]. Однако в этом можно усомниться. Специалист по буковинскому немецкоязычному литературному наследию Ханс Нойман высказывает мнение, что такая идеализация межнациональных отношений в австро-венгерской, а позже румынской культурной провинции, является лишь следствием субъективного восприятия автором «колыбели своих отцов и дедов, сказочного края своего прекрасного детства» [8, с.187]. В действительности же, как свидетельствует большинство репрезентантов того времени, скорее имела место напряженность в отношениях между национальными группами. Вот почему, например, Реццори, испытавший на себе всю тягостность вынужденной изоляции, которая не в последнюю очередь определялась именно национальной и классовой принадлежностью его семьи, придает в своих текстах немаловажное значение именно этому аспекту.

Характерно, что Реццори анализировал параллели между собой и Набоковым именно в историко-социологическом аспекте, проводя черту между ними в различных измерениях личного опыта. Он особо подчеркивал, что «культурный климат Петербурга на протяжении первых двух десятилетий 20 века разительно отличался от того, который господствовал в Черновцах на Буковине в период между двумя войнами» [1, с. 45]. Помимо этого, различным был также (формировавший их собственный опыт) эмоциональный настрой их отцов: «Отец Набокова был страстным либеральным политиком, который поддерживал тесную связь с интеллигенцией и художниками своего времени, тогда как мой большую часть времени проводил на охоте и считал интеллигенцию «могильщиками монархии», чью гибель он оплакивал». Для писателя существенным представлялось и то, что, как он пишет, даже «гувернантка Набокова приехала из Кембриджа, моя – из Смирны» [там же].

Безошибочно вычленяет позитивный аргумент для сравнения их писательских стратегий – это «ностальгия, которая длится всю жизнь, и мы оба оплакиваем потерю, большую, чем просто пятно на глобусе. Современный мир никогда не был нашей “реальностью”» [1, с. 45]. Таким образом, этот автор оправдывает возможные корреляционные параллели, которые могут привести читателя к значимым компаративным находкам.

Таким образом, в объекте нашего рецептивного внимания – своеобразие последовательных изменений общественного положения каждого из писателей и отражение этого в тексте. Опять-таки Набоков, так же, как и Реццори, в юном возрасте покинув родину, был обречен утратить привычный социальный и финансовый статус. В обоих случаях это существенным образом отразилось на творческом опыте. В частности, неоднократное обращение к биографии является, бесспорно, общим симптомом «бесконечной ностальгии» каждого из них, что в целом характерно для большинства писателей эмиграции. Кроме произведений выше упомянутых, у Г. фон Реццори есть ещё роман «Mir auf der Spur» («По моим следам», Мюнхен, 1997), у Набокова – «Speak, Memory. An Autobiographie Revised» («Память, говори. Исправленная автобиография», Нью-Йорк, 1966). Между этими произведениями обнаруживается немало параллелей. К примеру, авторов объединяет принципиальная невозможность перепроверить свои воспоминания возвращением в страну детства: к тому времени ни Австро-Венгерской, ни Российской монархии уже не существует.

Этот ряд совпадений и соответствий можно дополнить иными эпизодами из жизни многих других их современников. К примеру, о невозможности ностальгически окунуться в тот мир, где прошло детство, об отчуждённости от знакомых с младенчества улиц в автобиографической трилогии «Всё, что прошло» («All das Vergangene», 1974-1977) размышляет и другой уроженец «Дунайской монархии» – еврейский немецкоязычный писатель из западно-украинского городка Заболотова Манес Шпербер (1905-1984). Так же, как Набоков и Реццори, он пережил расставание с родиной, спасаясь от угрожающего религиозной свободе его семьи режима советской диктатуры. Однако Шпербер смотрит на своё «местечковое» прошлое иначе, без ностальгической грусти. Наоборот, для него переезд в столичную

Вену обозначает открытие новых горизонтов: «я был уверен, что мы действительно прибыли туда, где открываются гигантские врата, через которые я войду в огромный мир, принадлежащий будущему. Отныне нам были открыты всё пути» [9, с.167].

В сравнении с этим иной пафос звучал в признании Грегора фон Реццори, чья семья на буковинской родине ощущала себя «западной»: «То, что таким образом мы оказались дважды бездомными, нам пришлось узнать, перебравшись на запад, где мы почувствовали себя “восточными”» [2, с.56].

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » КАК ТРАНЗИТИВНЫЙ МОТИВ КУЛЬТУРЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПЕРЕЛОМА (В. Набоков – Г. фон Реццори) - часть 1 . Литературные сочинения!

КАК ТРАНЗИТИВНЫЙ МОТИВ КУЛЬТУРЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПЕРЕЛОМА (В. Набоков – Г. фон Реццори) - часть 1