Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Мильон терзаний (Горе от ума Грибоедов А. С.) [2/3] - Часть 3

На эту роль не годились ни Онегин, ни Печорин, ни другие франты. Они и новизной идей умели блистать, как новизной костюма, новых духов и прочее. Заехав в глушь, Онегин поражал всех тем, что к дамам “к ручке не подходит, стаканами, а не рюмками пил красное вино”, говорил просто: “да и нет” вместо “да-с и нет-с”. Он морщится от “брусничной воды”, в разочаровании бранит луну “глупой” — и небосклон тоже. Он принес на гривенник нового и, вмешавшись “умно”, а не как Чацкий “глупо”, в любовь Ленского и Ольги и убив Ленского, увез с собой не “мильон”, а на “гривенник” же и терзаний! Теперь, в наше время, конечно, сделали бы Чацкому упрек, зачем он поставил свое “оскорбленное чувство” выше общественных вопросов, общего блага и т. д. и не остался в Москве продолжать свою роль с ложью и предрассудками, роль — выше и важнее роли жениха?

Да, теперь! А в то время, для большинства, понятия об общественных вопросах были бы то же, что для Репетилова толки “о камере и о присяжных”. Критика много погрешила тем, что в суде своем над знаменитыми покойниками сходила с исторической точки, забегала вперед и поражала их современным оружием.

Не будем повторять ее ошибок — и не обвиним Чацкого за то, что в его горячих речах, обращенных к фамусовским гостям, нет об общем благе, когда уже и такой раскол от “исканий мест, от чинов”, как “занятие науками и искусствами”, считался “разбоем и пожаром”. Живучесть роли Чацкого состоит неизвестных идей, блестящих гипотез, горячих и дерзких утопий или даже истин en herbe[11]: у него нет отвлеченностей. Провозвестники новой зари, или фанатики, или просто вестовщики — все эти передовые курьеры неизвестного будущего являются и — по естественному ходу общественного развития — должны являться, но их роли и физиономии до бесконечности разнообразны.

Роль и физиономия Чацкого. Чацкий больше всего обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, “жизнь свободную”. Он знает, он воюет и ему эта жизнь. Он не теряет земли из-под ног и не верит в призрак, пока он не облекся в плоть и кровь, не осмыслился разумом, правдой, — словом, . Перед увлечением неизвестным идеалом, перед обольщением мечты, он трезво остановится, как остановился перед бессмысленным отрицанием “законов, совести и веры” в болтовне Репетилова, и скажет свое: Послушай, ври, но знай же меру!

Он очень и заявляет их в программе, выработанной, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и : просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует “службы делу, а не лицам”, не смешивает “веселья и дурачества с делом”, как Молчалин, — он тяготится среди пустой, праздной толпы “мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных стариков”, отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и прочего. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы “разливанья в пирах и мотовстве” — явления умственной и нравственной слепоты и растления.

Его идеал “свободной жизни” определителен: это — свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода — “вперить в науки ум, алчущий познаний”, или беспрепятственно предаваться “искусствам творческим, высоким и прекрасны”, — свобода “служить или не служить”, “жить в деревне или путешествовать”, не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, и — ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе — от несвободы. И Фамусов и другие знают это и, конечно, про себя все согласны с ним, но борьба за существование мешает им уступить. От страха за себя, за свое безмятежно-праздное существование Фамусов затыкает уши и клевещет на Чацкого, когда тот заявляет ему свою скромную программу “свободной жизни”.

Между прочим — Кто путешествует, в деревне кто живет, — говорит он, а тот с ужасом возражает: Да он властей не признает! Итак, лжет и он, потому что ему нечего сказать, и лжет все то, что жило ложью в прошлом. Старая правда никогда не смутится перед новой — она возьмет это новое, правдивое и разумное бремя на свои плечи.

Только больное, ненужное боится ступить очередной шаг вперед. Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей. Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: “один в поле не воин”. Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и — всегда жертва. Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим.

Положение Чацких на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу. Всеми ими управляет одно: при различных мотивах. У кого, как у грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие — но всем им достается в удел свой “мильон терзаний”, и никакая высота положения не спасает от него. Очень немногим, просветленным Чацким, дается утешительное сознание, что недаром они бились — хотя и бескорыстно, не для себя и не за себя, а для будущего, и, и успели.

Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в другой — Чацкие живут и не переводятся в обществе, на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте семейств, — все длится борьба свежего с отжившим, больного со здоровым, и все бьются в поединках, как Горации и Куриации, — миниатюрные Фамусовы и Чацкие. Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого — и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела — будь то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне — ни группировались люди, им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета “учиться, на старших глядя”, с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к “свободной жизни”, вперед и вперед — с другой. Вот отчего не состарелся и едва ли состареется когда-нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия.

И не выбьется, начертанного Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизмененный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспировского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия. В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова — и если не слова, то смысл и тон раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Мильон терзаний (Горе от ума Грибоедов А. С.) [2/3] - Часть 3 . Литературные сочинения!

Мильон терзаний (Горе от ума Грибоедов А. С.) [2/3] - Часть 3