Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

НАБОКОВСКИЙ БЕРЛИН - часть 2

Литературные же гонорары были очень низкими: за книгу – 200-400 марок (соответственно 1000-2000 €). Один единственный раз он получил в немецком издательстве Ulstein 7500 марок за роман «Король, дама, валет».

Жить Набокову с женой и маленьким сыном приходилось теперь в пансионах (Лютерштрассе 21, Траутенауштрассе 9, Люитпольд-штрассе 13, Мотцштрассе 31, Пассауерштрассе 12, Вестфелишеш-трассе 29, Несторштрассе 22 – это последний адрес Набоковых, здесь в 1999 г. установлена памятная доска), снимая 1-2 комнаты.

Несмотря на еврейское происхождение, Вера Набокова работала переводчицей и экскурсоводом на постоянной работе с 1928 г. во французском посольстве в Тиргартене, а с 1930 г. – секретарём в канцелярии адвоката, в её обязанности входили стенография, переводы на немецкий с французского и английского языков, ведение корреспонденции. Она потеряла эту работу в марте 1933 г., когда нацисты разгромили канцелярию. После рождения сына, в 1936 г. Вера Набокова нашла ещё раз работу в инженерном бюро в Шарлот-тенбурге и через 3 месяца окончательно осталась без работы из-за нацистских чисток «лиц неарийского происхождения».

В конце концов, 18 янв. 1937 г. после бесплодной борьбы с нищетой, начавшихся преследований евреев и – как последняя капля – Таборицкий на службе у гестапо, выдающий «арийские свидетельства», получив 250 долларов от родственников по отцовской линии (немецкой семьи Граун, знаменитой, в частности, тем, что один из её членов – Карл Генрих, придворный капельмейстер Фридриха II, в 1742 г. на открытии Оперы на Унтер ден Линден представил своё оперное сочинение «Клеопатра и Цезарь»), – Набоков уехал на чтение своих лекций в Брюссель, Париж и Лондон с намерением более не возвращаться. 6 мая в Праге к нему присоединились жена с сыном. В Берлин, в Германию они не приезжали больше никогда.

Пытаясь определить творческое кредо Владимира Набокова, И. Толстой писал о нём: «Для него не было ничего выше литературы: ни религия, ни мораль, ни добро не представляли в его случае никакой самостоятельной ценности. Литература вбирала всё без остатка, являя целый, завершённый мир с полным набором координат, бес-

Крайним пространством и бесконечным временем. С миром реальным литературный мир Набокова соприкасался лишь в той точке, где требовалось рукопись продать» [8]. Думается, что сказанное верно только отчасти, так как реальные детали берлинской жизни самого писателя и других русских эмигрантов рассыпаны по многим его произведениям. Примером может служить стихотворение «Берлинская весна», кстати, единственное, где Берлин прямо поименован:

Нищетою необычной Утром он наполовину

На чужбине дорожу. Открывать окно привык,

Утром в ратуше кирпичной Чтобы высунуть перину,

За конторкой не сижу. Как малиновый язык.

Где я только не шатаюсь Утром музыкант бродячий

В пустоте весенних дней! Двор наполнит до краёв

И к подруге возвращаюсь При участии горячей

Всё позднее и поздней. Суматохи воробьёв.

В полумраке стул задену Понимают, слава Богу,

И, нащупывая свет, Что всему я предпочту

Так растопаюсь, что в стену Дикую мою дорогу,

Стукнет яростно сосед. Золотую нищету.

1925

Этих деталей так много, что можно говорить о «берлинском тексте» Набокова, корреспондирующим с его «петербургским текстом» [9] и выступающим в оппозиции «своего – чужого» в качестве характеристики чужого пространства.

Весь топос набоковского Петербурга – это сакральный хронотоп, где грёза, мираж, ирреальное пространство потерянных «рая», «сказки», «чуда» соотносятся с сакральным временем Рождества и Пасхи. Коды петербургского текста Набокова – ландшафты, климатически-метеорологические условия, реалии культуры – вписываются в кросспетербургский словарь. Следует учесть однако, что Набоков «играет» с кросспетербургским текстом, в котором топос Петербурга противопоставляется и сопоставляется с топосом Москвы по принципу «чужого европейского» и «интимного своего», так как для

Него Петербург – «свой» именно потому, что он «нерусский». Берлин же оставался для Набокова чужим, чуждым и нелюбимым ещё и потому, что не был Петербургом. Он был остановкой на пути изгнанника, весь топос которой являлся профанным по отношению к сакральному пространству Петербурга. Набоков скрупулёзно, с лупой, саркастически-серьёзно исследовал его как неизвестный энтомологии вид гусеницы, из которой никогда не «выкуклится» бабочка.

«Грубо реальный», «натуралистический» портрет Берлина создавался целой системой приёмов. Среди них – реальные берлинские адреса: Курфюрстендам, Цоо (знаменитый Зоологический сад), аптека на углу Потсдамер и Приватштрассе с механической рекламой мыла и бритья, лекционный зал в Кройцберге, где был убит отец Набокова, адрес дантиста, причинившего в детстве «неприличную» боль – Ин ден Цельтен 18 А, Грюневальд, Фербеллинерплатц (где были высажены анютины глазки, напоминавшие Набокову и его маленькому сыну своей «кляксой» «толпу беснующихся на ветру маленьких гитлеров» [10]), Винтергартен, Шарлоттенбург, Павлиний остров, Ангальтский вокзал, вокзал на Фридрихштрассе, Тауенци-ештрассе, Шварцвальд. Реалии быта: Полицейское управление, Финансовое управление, эмигрантские газеты («Руль»), литературные вечера, экскурсии за город, русские рестораны («Pir goroj»), пансионы, магазины, балы, монархические собрания, русский кинематограф.

Если «воздушному», «призрачному» Петербургу у Набокова изоморфны сияние, сверкание, серебристый и золотистый цвета, детский смех, восторг, величавость, изобилие, теплота и праздничность, то «приземлённому», «чересчур реальному», «слишком материальному», ненавистному [11] Берлину в рассказах, романах, мемуарах писателя соответствуют будничность, сумеречность, бледность, тусклость, сырость, холод, отсутствие тайны, из цветов – чёрный, белый, серый, тускло-оливковый, тускло-коричневый, нищета, каторжный труд, усталость, скука, неопрятность, грубая пища, примитивность, безвкусие, скудность, скупость, аляповатость, агрессивность и милитаризм.

Воспоминания о Петербурге у Набокова, о прошлом, счастливом и трагическом, гадание о будущем – коннотативно связаны с экзи-

Стенциальными состояниями лёгкости, радости, счастья или переживаниями трагедии, разлома, крушения, катастрофы, потери «рая». Пространство же Берлина связывается всегда только с потерями, кражей, обманом, плагиатом, изменами, насилием, ощущением униженности и отвращением.

В счёте, предъявляемом Берлину, сочетаются разновеликие детали. Так, к примеру, в «Других берегах» писатель упоминает о раскраденной отцовской библиотеке, следы которой были обнаружены им на уличных лотках в Берлине, здесь же была им самим потеряна трость из прадедовской коллекции. Тут же он не упустил случая «пройтись» по своим дальним и хорошо обеспеченным немецким родственникам, судившимся из-за набоковского наследства в то время, как он, бедствуя, скитался из пансиона в пансион [12].

Физическое отвращение вызывает описание «серых бутербродов», которые жуют немецкие рабочие, «пудовых шуток» обывателей, сцены отдыха немецких бюргеров возле Грюневальдского озера: «Сероногие женщины в исподнем белье сидели на жирном сером песке, мужчины одетые в грязные от ила купальные трусики, гонялись друг за другом» [13], нечистоплотность пансионов: «Эта ванна была вся снутри облеплена хозяйскими волосами, сверху на верёвке зловонно сохли безымянные тряпки, а рядом у стены стоял старый, пыльный, поржавевший велосипед» [14].

Сфера немецкой культуры также для Набокова являлась воплощением примитива и вторичности. Так, он отмечает вошедшие в моду военную музыку, «ремесленную» поэзию, «бесталанное» искусство карикатуры и даже в любимой им энтомологии отказывает немецким учёным в приоритетах, отмечая их консерватизм, устаревшие взгляды и заботу о материальной выгоде: «Немцы силились не замечать новых течений и продолжали снижать энтомологию едва ли не до уровня филателии» [15].

Сарказм писателя нашёл выход в коротком рассказе «Путеводитель по Берлину», написанном в декабре 1925 года. Рассказ состоит из пяти частей, вполне описывающих «чужой» мир: 1 ч. – Трубы; 2 ч. – Трамваи; 3 ч. – Работы; 4 ч. – Эдем; 5 ч. – Пивная. Среди мотивов, проходящих через весь текст, отметим оппозицию «звериное – человеческое». Собственно, к «человеческому» относятся лишь образ рассказчика и «белокурого ребёнка», в будущем воспомина-8


Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » НАБОКОВСКИЙ БЕРЛИН - часть 2 . Литературные сочинения!

НАБОКОВСКИЙ БЕРЛИН - часть 2