Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

«НОВЫЕ АМАЗОНКИ» КАК ТЕ(К)СТ: ЖЕНСКОЕ И ФЕМИНИСТСКОЕ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 1990-Х - часть 2

Новые амазонки. – М.: Московский рабочий, 1991. – С. 276.

2 Там же. – С. 180.

3

Там же. – С. 310. Василенко представлена в этой книге прозаическим циклом «Дурацкие рассказы». 4 Там же. – С. 62.

Новых тем и их общественного обсуждения, а также выдвижения и обоснования новых требований к художественному тексту как «носителю» и «репродуктору» внутреннего опыта.

Нельзя не отметить в подобном идееположении присущий поздней советской женской литературе пафос сознательного идеологического протеста против официальной культуры: искусственность культуры предыдущего исторического этапа, в соответствии с манифестом «Новых амазонок», напрямую соотносится с симулятив-ной природой гендерных ролей, закрепленных в ней. Эту же природу имеет акцентированный «Новыми амазонками» уникальный женский опыт, рассматриваемый ими как необходимое обоснование феминизма (об этом детальнее при описании сборника «Не помнящая зла»). Фактически перед нами «развертывается» механизм преобразования (что любопытно: очевидно, не полностью осознаваемого авторами проекта) феминизма радикальной ориентации (который не противоречит глубокому консерватизму собственно литературных практик «Новых амазонок») в теорию альтернативного общественного и культурного развития, в основе которой – устранение насилия как ведущего компонента репрессивной фаллократичной культуры. Таким образом, феминизм «Новых амазонок» – это не унификация женской идентичности, а артикуляция различных женских точек зрения. Сложно не заметить близость подобной позиции «Новых амазонок» к концепции так называемой новой этики. И, таким образом, объединяющим для «Новых амазонок» выступает не только противостояние «внешней официальной» (то есть кодифицированной в рамках канона) культуре, но и репрезентация женского в качестве политического акта. Более того: политизация женского (а стало быть, и придание маргинальному культурному явлению всеобщего статуса) и есть тот способ, с помощью которого происходит противостояние «официозу», в соответствии с установками «амазонок». И здесь самое время вспомнить определение феминизма, данное американской поэтессой и писательницей феминистского толка Адрие-ной Рич, как этики, взвешенного взгляда на действие в условиях су-ществования1.

1 Rich A. On lies, secret and silence: selected prose. 1966–1978. – New York: W. W.Norton, 1979. – P. 124–140.

«Материальные следы» литературной группы предстали в начале 1990-х в виде двух концептуальных сборников – книги женской прозы 1990 года «Не помнящая зла» и «манифестационного», полемического коллективного руда авторов-женщин «Новые амазонки», изданного в 1991 году. Именно появление этих книг спровоцировало оформление целостной идеологии группы (а не обратный процесс, что было бы логично для утверждения литературной группы как единицы литературного процесса). В этом принципиальное отличие «Новых амазонок» от других литературных объединений России поздне(пост)советского времени.

«Не помнящая зла» – проект очевидно концептуальный (в том числе и в плане издательской стратегии). Своим названием книга обязана натуралистичной повести о женщине-инвалиде, принадлежащей перу Елены Тарасовой. «И этой женщиной буду я. Я – непомнящаязла»1 – таков рефрен и иктовый момент этого произведения. Показательно, что именно этот текст сборника вызвал больше всего недоумения и нареканий в литературной критике конца 90-х. Так, собственно «Не помнящая зла» становится камнем преткновения в известной дискуссии о новейшей женской прозе в «Литературной газете» 1991 года. Здесь, прежде всего, следует обратить внимание на обыгрывающий и снижающий название женского сборника заголовок статьи Павла Басинского «Позабывшие добро». Характерологический признак женской прозы – антитеологичность – критик как раз и выводит из темы «заглавной» повести сборника (вернее отсутствия в ней «нравственной подоплеки») и подкрепляет «примером» – текстом Тарасовой: «Мой знакомый, прочитав Тарасову, искренне воскликнул: «Такое нельзя печатать!». И я с ним согласен. [...] Женская душа наедине с собой – это область абсурда. Либо психиатрии». Размышления не помнящей зла героини об изоморфности уродства души и тела позволяют Басинскому обосновать «чернушность» (агрессию, натурализм) новейшей женской прозы в качестве «уходящей корнями в

1 Не помнящая зла / Сост. Л. Л.Ванеева. – М.: Молодая гвардия, 1990.

С. 216.

Природу женской души», ибо «душа физиологичнее духа»1. В ответ на выступление Басинского опять же обращение к сочинению Тарасовой санкционирует обобщения по теме «новейшая женская проза» Елены Гессен: «Читать сегодняшнюю женскую прозу непросто – она неуютна, некомфортна, в ней порой сознательно нарушается эстетический канон, чтобы больнее царапнуть читателя, в ней вдруг разом иссякла та игра, кокетливость, мотыльковая об-легченность, которые издавна почитались ее основными свойства-ми»2. С точки зрения феминистской критики интерпретирует образ женщины-инвалида, делая вывод о специфическом идеологическом наполнении новейшей женской прозы (речь идет о «жесте преодоления»), Ирина Савкина: «Истерия жертвенности изображается как редкая по безобразию физиологическая и душевная патология. Героиня испытывает какое-то сладострастие, какой-то оргазм самопоедания, самоуничижения, описывая свое телесное уродство и социальную маргинальность, выброшенность из мира нормальных людей»3.

Подобные разночтения легко объяснимы и предсказуемы. Более того: эпатаж (если под эпатажем понимать освобождение от совокупности допустимых реакций) акцентуации внимания на повести Тарасовой осознается и составителями сборника. В предваряющей повесть биобиблиографической заметке обозначено: «Молодая писательница из Махачкалы стала «широко известна в узком кругу» студенчества. Обнаружилось резкое разделение читающей публики на тех, кто принимал ее творчество, и тех, кто «терпеть ее не мог». Это разделение сохранилось поныне. Не без труда удалось включить в сборник ее текст. Да и другие работы вызывают споры. Жесткость пера, пристрастие к описанию кризисных состояний не вызваны, по признанию писательницы, личными потрясениями, ломкой мировоззрения или виражами судь-

1 Басинский П. Позабывшие добро. Заметки на полях «новой женской

прозы» // Литературная газета. – 1991. – № 7. – 20 марта. – С. 10.

2 Гессен Е. В порядке сожаления. Продолжая разговор о «новой женской

прозе» // Литературная газета. – 1991. – № 28. – 17 июля. – С. 11.

3 Савкина И. Л. Говори, Мария! (Заметки о современной женской прозе)

// Преображение. Русский феминистский журнал. – 1996. – № 4. – С. 64.

Бы»1. Оставив в стороне компонент успешности/узнаваемости «ведущего» автора2, можно утверждать: ожидаемый шоковый эффект, то, что в отношении «перестроечной» литературы называли методом кислотного ожога, оказывается в случае выдвижения текста Тарасовой в сборнике «Не помнящая зла» (и здесь, прежде всего, я говорю о приеме номинации) конструктом равно эстетическим и идеологическим.

Между тем, с наименованием «Не помнящей зла» связанна еще одна значимая проблема женских «тематических» изданий: а именно вопрос преемственности и преодоления (патриархальной, «отцовской») традиции письма (в широком смысле этого понятия). Так, именем своим «Не помнящая зла» обязана, помимо прочего, аллюзии к «Гамлету» Шекспира3. Декларирующие расшатывание канона и право на свой альтернативный путь развития женщины-авторы обращаются в поисках номинации к «самому белому из мертвых», абсолютному центру Большого канона4. Хотелось бы сказать «парадоксально, не правда ли?», но верным в данном слу-

1 Не помнящая зла. – С.188.

2 То, что на фоне прозаиков «Не помнящей зла» Елена Тарасова имеет

некую, по большей мере специально-символическую популярность под

тверждают воспоминания Светланы Василенко: «Сторожем работает Елена

Тарасова, чья повесть «Не помнящая зла», тоже нигде не напечатанная и

написанная еще до Литинститута, сделала ей громкое имя» (Василенко С.

«Новые амазонки»… – С. 83).

3 Речь идет о «вертикальном контексте» русских адаптаций одного из

часто цитируемых мест пьесы, а именно о репликах Офелии из первой сце

ны третьего акта «Indeed, my lord, you made me believe so [...]. I was the more

Deceived». Наиболее показателен здесь один из дилетантских переводов

«Гамлета»: «О, сколько раз обманута была, Я, женщина, не помнящая зла».

4 Именно по отношению к творчеству и культурному статусу Шекспира

выстраивает Западный Канон Харольд Блум: «Шекспир и Данте образуют

самый центр канона, ибо по всепроникающей остроте мысли, языковой

энергии и мощи вымысла не имеют себе равных среди западных писателей

[...]. Это и есть сила слова, Шекспир и есть канон. Он задает литературе

планку высоты и ставит ей пределы». См.: Блум Х. Шекспир как центр ка

нона. Глава из книги «Западный канон» // Иностранная литература. – 1998.

– № 12. – С. 191-211.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » «НОВЫЕ АМАЗОНКИ» КАК ТЕ(К)СТ: ЖЕНСКОЕ И ФЕМИНИСТСКОЕ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 1990-Х - часть 2 . Литературные сочинения!

«НОВЫЕ АМАЗОНКИ» КАК ТЕ(К)СТ: ЖЕНСКОЕ И ФЕМИНИСТСКОЕ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 1990-Х - часть 2