Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Обломовщина

Обломовщина В чем заключаются главные черты обломовского характера? В совершенной инертности, проис-ходящей от его апатии ко всему, что делается на свете. Причина же апатии заключается отчасти в его внешнем положении, отчасти же в образе его умственного и нравственного развития. По внешнему своему положению он барин; “у него есть Захар и еще триста Захаров”, по выраже-нию автора. Преимущество своего положения Илья Ильич объясняет Захару таким образом: Разве я мечусь, разве работаю? мало ем, что ли? худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь?

Кажется, подать, сделать есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться?

из чего мне?.. И кому я это говорю? Не ты ли с. детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холо-да, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал, и вообще черним делом не занимался И Обломов говорит совершенную правду.

История его воспитания вся служит подтверждением его слов. С малых лет он привыкает быть байбаком благодаря тому, что у него и подать и сделать есть кому; тут уж даже и против воли нередко он бездельничает и сибаритствует. Ну скажите, по-жалуйста, чего же бы вы хотели от человека, выросшего вот в каких условиях: Захар,-как, бывало, нянька, натягивает ему чулки, надевает башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, толь-ко и знает, что подставляет ему, лежа, то ту, то другую ногу; а чуть что покажется ему не так, то он поддаст Захарке ногой в нос. Если недовольный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от старших колотушку. Потом Захарка чешет ему голову, натягивает куртку, осторожно продевая руки Ильи Ильичу в рукава, чтоб не слишком беспокоить его, и напоминает Илье Ильичу, что копирование запрещено © 2005 надо сделать то, другое: вставши поутру умыться и т. п. Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть уж трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит ли он что-нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет, принести ли что, сбегать ли зачем,-ему иногда как рез-вому мальчику, так и хочется броситься и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать да три тетки в пять голосов и закри-чат: Зачем?

куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй! Васька, Ванька, Захарка! Чего вы смотрите, разини?

Вот я вас!.. И не удается никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для себя. После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и выучился сам покрикивать: “Эй, Васька, Ванька, подай то, дай другое! Не хочу того, хочу этого!

Сбегай, принеси!” Подчас нежная заботливость родителей и надоедала ему. Побежит ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздается десять отчаянных голосов: “Ах, ах! поддержите, остановите! Упадет, расшибется! Стой, стой…” Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить форточку, опять крики: “Ай, куда?

как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй: убьешься, просту-дишься…” И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в теплице, и так же, как последний под стек-лом, он рос медленно и вяло.

Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая. Такое воспитание вовсе не составляет чего-нибудь исключительного, странного в нашем образованном обществе. Не везде, конечно, Захарка натягивает чулки барчонку и т. п. Но не нужно забывать, что подобная льгота дается За-харке по особому снисхождению или вследствие высших педагогических соображений и вовсе не находится в гармонии с общим ходом домашних дел. Барчонок, пожалуй, и сам оденется; но он знает, что это для него вроде милого развлечения, прихоти, а, в сущности, он вовсе не обязан этого делать сам. Да и вообще ему самому нет надобности что-нибудь делать.

Из чего ему биться? Некому, что ли, подать и сделать для него все, что ему нужно?.. Поэтому он себя над работой убивать не станет, что бы ему ни толковали о необходимости и святости труда; он с малых лет видит в своем доме, что все домашние работы исполняются лакеями и служанками, а папенька и маменька только распоряжаются да бранятся за дурное исполнение. И вот у него уже готово первое понятие-что сидеть, сложа руки почетнее, нежели суетиться с работою… В этом направлении идет и все дальнейшее развитие.

Понятно, какое действие производится таким положением ребенка на все его нравственное я умственное образование. Внутренние силы “никнут и увядают” по необходимости. Если мальчик и пытает их иногда, то разве в ка-призах и в заносчивых требованиях исполнения другими его приказаний. А известно, как удовлетворенные капризы развивают бесхарактерность и как заносчивость несовместна с уменьем серьезно поддерживать свое достоинство. Привыкая предъявлять бестолковые требования, мальчик скоро теряет меру возможности и удобоисполнимости своих желаний, лишается всякого уменья соображать средства с целями и потому становится в тупик при первом препятствии, для отстранения которого нужно употребить собственное усилие.

Когда он вырастает, он делается Обломовым, с большей или меньшей долей его апатичности и бесхарактерности, под более или менее искусной маской, но всегда с одним неизменным качеством-отвращением от серьезной и самобытной деятельности Много помогает тут и умственное развитие Обломовых, тоже, разумеется, направляемое, их внешним положени-ем. Как в первый раз они взглянут на жизнь навыворот,-так уж потом до конца дней своих и не могут достигнуть разумного понимания своих отношений к миру и к людям. Им потом и растолкуют многое, они и поймут кое-что; но с детства укоренившееся воззрение все-таки удержится где-нибудь в уголку и беспрестанно выглядывает оттуда, мешая всем новым понятиям и не допуская их уложиться на дно души… И делается в голове какой-то хаос: иной раз челове-ку и решимость придет сделать что-нибудь, да не знает он, что ему начать, куда обратиться…

И не мудрено: нормаль-ный человек всегда хочет только того, что может сделать; ЗРТО Он немедленно и делают все, что захочет… А Обло-мов… он не привык делать что-нибудь, следовательно, не может хорошенько определить, что он может сделать и чего нет,следовательно, не может и серьезно, деятельно захотеть чего-нибудь… Его желания являются только в форме: “а хорошо бы, если бы вот это сделалось”; но как это может сделаться он не знает.

Оттого он любит помечтать и ужасно боится того момента, когда мечтания придут в соприкосновение с действительностью. Тут он старается взва-лить дело на кого-нибудь другого, а если нет никого, то на авось… Все эти черты превосходно подмечены и с необыкновенной силой и истиной сосредоточены в лице Ильи Ильича Обломова. Не нужно представлять себе, чтобы Илья Ильич принадлежал к какой-нибудь особенной породе, в которой бы неподвижность составляла существенную, коренную черту. Несправедливо было бы думать, что он от природы лишен способности произвольного движения.

Вовсе нет: от природы он человек, как и все. В ребячестве ему хоте-лось побегать и поиграть в снежки с ребятишками, достать самому то или другое, и в овраг сбегать, и в ближайший березняк пробраться через канал, плетни и ямы. Пользуясь часом общего в Обломовке послеобеденного сна, он разминался, бывало: “взбегал на галерею (куда не позволялось ходить, потому что она каждую минуту готова была развалиться), обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе”. А то “забирался в канал, рылся, отыскивал какие-то корешки, очищал от коры и ел всласть, предпочитал яблокам и варенью, которые дает маменька”. Все это могло служить задатком ха-рактера кроткого, спокойного, но не бессмысленно-ленивого.

Притом и кротость, переходящая в робость и подставле-ние спины другим,есть в человеке явление вовсе не природное, а чисто благоприобретенное, точно так же, как и нахальство и заносчивость. И между обоими этими качествами расстояние вовсе не так велико, как обыкновенно ду-мают. Никто не умеет так отлично вздергивать носа, как лакеи; никто так грубо не ведет себя с подчиненными, как те, которые подличают перед начальниками. Илья Ильич, при всей своей кротости, не боится поддать ногой в рожу обу-вающему его Захару, и если он в своей жизни не делает этого с другими, так единственно потому, что надеется встре-тить противодействие, которое нужно будет преодолеть. Поневоле он ограничивает круг своей деятельности тремя-стами своих Захаров.

А будь у него этих Захаров во сто, в тысячу раз больше-он бы не встречал себе противодейст-вии и приучился бы довольно смело поддавать в зубы каждому, с кем случится иметь дело. И такое поведение вовсе не было бы у него признаком какого-нибудь зверства натуры; и ему самому и всем окружающим оно, казалось бы, очень естественным, необходимым… никому бы и в голову не пришло, что можно и должно вести себя как-нибудь иначе.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Обломовщина . Литературные сочинения!

Обломовщина