Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Печорин и общество. «Чужой для всех»

 Лермонтов считал своей исторической обязанностью или  миссией показать русского молодого человека существом  сильным, наделенным большими страстями и благородными  стремлениями - «чудными обещаниями будущности», как   сказано о Печорине в «Княгине Лиговской».  Одно из основных, принципиальных отличий нового   романа от прежних должно было заключаться в объективной подаче  героя и в том, что в этом романе не будет того условного  автора-рассказчика, который, неизвестно почему, знает каждый  шаг и даже каждую мысль своего героя.

В новом романе дело  должно быть поставлено так, чтобы сам автор узнал о   существовании своего героя из чужих уст, - положение, на первый взгляд,  очень острое и парадоксальное, но могущее стать вполне   правдоподобным при условии удачной мотивировки. Так в роли   рассказчика появился Максим Максимыч, а первой повестью,   открывающей роман, стала «Бэла», представляющая собою   сочетание двух разных, взаимно тормозящих действие жанров, из  которых один служит мотивировкой для другого.

Надо добавить, что действительным рассказчиком или   автором истории Бэлы является не Максим Максимыч, а ехавший  «на перекладных из Тифлиса» писатель, поскольку он, по его же  словам, воспользовавшись задержкой во Владикавказе,   «вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не   воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей». Вот  такой сложной оказывается при близком рассмотрении   конструкция, кажущаяся при чтении столь естественной и легкой.  Лермонтову надо было, с одной стороны, сохранить   тональную разницу двух рассказчиков, а с другой - создать единство  авторского повествовательного стиля, не дробя его на   отдельные языки: «едущего на перекладных» писателя, старого штабс-капитана, разбойника Казбича, мальчишки Азамата, Бэлы и   самого Печорина (слова которого, по выражению Максима   Максимыча, «врезались» у него в памяти).

Таким образом,  «обыкновенная до пошлости» история о похищенной русским  офицером черкешенке пропущена через призму с несколькими  гранями, благодаря чему она доходит до читателя в виде   многоцветного смыслового спектра.

О писательской профессии рассказчика «Бэлы» и   «Максима Максимыча» надо еще прибавить, что эта профессия очень  пригодилась для решения одной из важнейших задач романа:  где-то надо было нарисовать портрет героя - тем более «героя  нашего времени». Бывшая традиционной и, в сущности, не   всегда нужной обязанностью, задача эта в данном случае приобрела новый и важный идейный смысл, поскольку история,   рассказанная в «Бэле», возбуждает чрезвычайный интерес к Печорину  как личности в целом, - одно из крупнейших художественных  достижений Лермонтова. Мало того: для портрета героя найдена  блестящая по остроумию и правдоподобию (а следовательно -  и по убедительности) мотивировка - едущий на перекладных  литератор, только что выслушавший историю Бэлы,   сталкивается лицом к лицу с самим Печориным. Естественно, что он   пристально всматривается в каждую черту, следит за каждым   движением этого «странного» (по словам штабс-капитана)   человека. И вот рисуется портрет, в основу которого положено новое  представление о связи внешности человека с его характером и  психикой вообще - представление, в котором слышны   отголоски новых философских и естественнонаучных теорий,   послуживших опорой для раннего материализма.

 Итак, «Бэла» и «Максим Максимыч» дают полную   экспозицию героя: от общего плана («Бэла») сделан переход к крупному  - теперь пора перейти к психологической разработке. После  «Бэлы» Печорин остается загадочным; критический тон штабс-  капитана («Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста… вы вот,   кажется, бывали в столице, и недавно, неужто тамошняя молодежь вся  такова») не оставляет, а, наоборот, усиливает эту загадочность,  внося в его портрет черты несколько вульгарного демонизма.  «Тамань» вмонтирована в роман как психологическое и  сюжетное «противоядие» тому, что получилось в итоге «Бэлы» и  «Максима Максимыча».

Уже в «Бэле» Печорин приходит к  выводу, что «любовь дикарки немногим лучше любви знатной  барыни» («невежество и простосердечие одной так же надоедает,  как и кокетство другой»), но это можно отнести как раз за счет  «демонизма»; в «Тамани» герой, погнавшийся было опять за   «любовью дикарки», терпит полное фиаско и оказывается на краю  гибели. «Ундина» оказывается подругой контрабандиста - и этот  мир своеобразных хищников не имеет ничего общего с   руссоистскими идиллиями «естественного человека».  Совершенно естественно, что после такого фиаско Печорин  оставляет мир «дикарок» и возвращается в гораздо более   привычный и безопасный для него мир «знатных» барышень и барынь.  Так совершается переход от «Тамани» к «Княжне Мери».

Здесь линия Печорина («кривая» его поведения), опустившаяся в  «Тамани», поднимается, поскольку читатель знакомится уже не  126  М. Ю.Лермонтов  только с поступками Печорина, но и с его думами,   стремлениями, жалобами - и все это заканчивается многозначительным   «стихотворением в прозе», смысл которого выходит далеко за   пределы мелкой возни с княжной Мери и с Грушницким: «Я как   матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига; его  душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он  скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети  ему мирное солнце…» Однако больших бурь и битв ему не   дождаться, и самое большее - что он опять, как это было уже не раз,  окажется на краю гибели и не погибнет.  Так мы переходим к «Фаталисту».

Как за портретом   Печорина стоит целая естественнонаучная и философская теория, так  за «Фаталистом» скрывается большое философско-историческое  течение, связанное с проблемой исторической   «закономерности», «необходимости» или, как тогда часто выражались,   «судьбы», «провидения».  Неудивительно, что вопрос о «судьбе» или   «предопределении» оказался темой заключительной повести; удивительно  или, вернее, замечательно то, как обошелся Лермонтов с этой  философской темой, сделав ее сюжетом художественного  произведения.

Не отвергая значения самой проблемы, он берет ее  не в теоретическом («метафизическом») разрезе, а в  психологическом - как факт душевной жизни и поведения человека  - и делает совершенно неожиданный для «теоретика», но абсолютно  убедительный практический (психологический) вывод: «Я люблю  сомневаться во всем: это расположение ума не мешает  решительности характера - напротив, что до меня касается, то я  всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь  хуже смерти ничего не случится - а смерти не минуешь!»

Фатализм  здесь повернут своею противоположностью: если «предопределение» действительно существует, то сознание этого должно делать  поведение человека тем более активным и смелым. Вопрос о  «фатализме» этим не решается, но обнаруживается та сторона этого  мировоззрения, которая приводит не к «примирению с  действительностью», а к «решительности характера» - к действию.  Таким истинно художественным поворотом философской темы  Лермонтов избавил свою заключительную повесть от дурной  тенденциозности, а свой роман - от дурного или мрачного финала. 

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Печорин и общество. «Чужой для всех» . Литературные сочинения!

Печорин и общество. «Чужой для всех»