Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

РЕАЛЬНОСТЬ – ЛИТЕРАТУРА – ОПЕРА В КНИГЕ БОРИСА ИВАНОВА «ДАЛЬ СВОБОДНОГО РОМАНА» - часть 1

Роман Бориса Иванова (1886-1975) «Даль свободного романа» (1959) по ряду причин остался почти не замечен литературоведени-ем.1 Первая и единственная книга непрофессионального писателя, вышедшая в свет при поддержке Д. Д. Благого, была встречена крайне резкой рецензией Г. П. Макогоненко [1959], название которой говорит само за себя: «Надругательство». Не менее отрицательной была и оценка романа Ю. М. Лотманом [1980: 26, 75-76]. Впрочем, позднее Лотман оценил роман Иванова иначе: «автор проявил хорошее знание быта пушкинской эпохи и соединил общий странный замысел с рядом интересных наблюдений, свидетельствующих об обширной осведомленности» [Лотман 1997: 169]; книга содержит «заслуживающие внимания идеи» [Лотман 1994: 424]. В итоге роман Иванова рассматривался лишь в обзорах, посвященных отражению образа Пушкина в литературе и рецепции «Евгения Онегина» [Лев-кович 1967: 144-149; Усок 1979: 293-294; Альтшуллер 1998];2 назовем также короткую и полную фактических ошибок заметку А. Р. Палея [1993].

Роман Иванова структурно организован вокруг двух центров – пушкинского романа в стихах и написанной на его основе оперы («лирических сцен») Чайковского. Цель писателя – не столько реконструировать историю их создания, сколько домыслить подоплеку, неявные мотивы, определившие воплощение двух изначально несхожих замыслов – поэтического и музыкального. Не будет преувеличением сказать, что «Даль свободного романа» стала одним из

1 Цитаты приводим по изданию [Иванов 1959] с указанием страниц в

скобках.

2 Статья М. Г. Альтшуллера – единственная работа, которая содержит

биографические сведения о Борисе Иванове (со ссылкой на Ю. Н. Чума

кова).


Первых, если не первым опытом саморефлексии жанра криптоисто-рии, окончательно сформировавшегося в русской литературе только в 1990-е годы [Валентинов 2002]. Иванов по возможности тщательно воспроизводит известные факты, связанные с жизнью и творчеством Пушкина и Чайковского, однако дает им совершенно неожиданные интерпретации.

Первая часть романа излагает биографию некоего молодого дворянина начала XIX века – Евгения, которого приятели шутя называют Онегиным, в честь персонажа, упоминаемого в комедии Шаховского «Не любо – не слушай, а лгать не мешай» (1818).1 В романе Иванова именно эту «закулисную» роль взял Евгений, когда его пригласили сыграть в любительском спектакле. В Одессе Евгений рассказывает Пушкину о письме Татьяны, не зная, что поэт уже начал работу над романом в стихах, где изобразил своего столичного знакомца. Параллельно развивается история Заикина (пушкинского Зарецкого), который во время наполеоновских войн был оскорблен своим другом и соседом Холмским и теперь ищет способ отомстить его сыну, Владимиру Холмскому (Ленскому).

Иванов первым из комментаторов обратил внимание на ряд вопиющих нарушений, сопровождавших дуэль Онегина и Ленского; основные его выводы без оговорок (и, как правило, без ссылок2) приняты современным пушкиноведением. Реконструкция мотивов Зарецкого (геттингенский студент Ленский стрелял намного лучше Онегина; по замыслу секунданта, он должен был убить Евгения и поплатиться за это) не находит, разумеется, прямых подтверждений в пушкинском тексте, однако и не противоречит ему.

Действие первой части обрывается накануне петербургской встречи Евгения и Татьяны; вторая часть романа обращена к событиям, произошедшим полвека спустя, когда к Анатолию Чайковскому, брату композитора, явился сын Татьяны и князя N с тем, чтобы через него потребовать от автора оперы переделки последней сцены. Известно, что в первоначальной редакции Татьяна отвечала на любовь Онегина и только появление мужа спасало ее от падения. В до-

1 На совпадение фамилий в комедии и романе обратил внимание в

1920-е гг. Л. П. Гроссман. См.: [Мейер 2004].

2 Редкое исключение: [Лотман 1994: 424].

Казательство серьезности своих намерений N рассказывает А. Чайковскому о судьбе своих родителей. Генерал, узнав, что история его жены изображена в романе, потратил жизнь на то, чтобы истребить все свидетельства, которые могли бы привести современников и потомков к прототипам героев «Онегина».

Наконец, третья часть несколько неожиданно возвращается в прошлое и описывает окончание работы Пушкина над романом – без каких-либо отсылок к истории «подлинных» Евгения и Татьяны.

Читателю, несомненно, трудно принять то, что в романе Пушкин «представлен в облике нескромного газетного репортера, выносящего на обозрение публики интимнейшие стороны жизни реальных людей» [Лотман 1980: 26]. Однако текст романа организован более сложно, чем это казалось его первым читателям. «Письмо Заикина к князю N апокрифично, так же, как беседа его с Пушкиным» (377), – указывает автор сразу после того, как представил и беседу, и письмо полноправной реальностью в пределах романного сюжета.1 Утверждая «апокрифичность», то есть вымышленность всех событий, «внешних» по отношению к «Евгению Онегину», писатель тем самым принимает «приговор», вынесенный князем N: «[Все] персоны пиесы [т. е. «Онегина»] должны в выморочном состоянии пониматься […]» (376). Таким образом, отрицание достоверности вымысла превращается в ироничное его утверждение: автор лишь следует приговору своих же (и пушкинских) героев. Заведомо вымышленный факт (основанный, впрочем, на указании восьмой главы) – написание Онегиным мадригала Татьяне – «подтверждается» ссылкой на публикацию в «Московском телеграфе» стихотворения, подписанного «….въ» (520-521). Так само понятие исторического/литературного факта в «Дали свободного романа» становится зыбким.

Добавим, что автор последовательно выступает в роли не создателя, но исследователя, комментатора – и даже публикатора рукописи Анатолия Чайковского. В чем опять-таки уподобляется Пушкину:

1 Ср. также «публикацию» в прологе ко второй части романа статьи Н. А. Полевого о «Гробовщике», которая, впрочем, написана никогда не была, что «можно считать упущением со стороны Николая Алексеевича Полевого […]» (413).

Маршрут и хронологию путешествия Онегина Иванов реконструирует «по пушкинским записям» (302).

Взаимодействие реальности и литературы оказывается главной темой «Дали свободного романа», и оценить своеобразие ее воплощения возможно на фоне пушкиноведческих исследований и художественных произведений о поэте, рассматривающих ключевую для романа Иванова проблему прототипов в пушкинском творчестве.

Напомним, что проблема эта в русском литературоведении первой половины ХХ века имела и методологическое значение, поскольку была напрямую связана с вопросами «эволюции» и «генезиса» литературы, в терминологии Ю. Н. Тынянова. Не случайно, что одни и те же гипотезы – например, о том, что Кюхельбекер был прототипом Ленского, – в ранних и поздних работах Тынянова встроены в принципиально различный контекст. В монографии «Архаисты и Пушкин» (1926) автор рассуждал о связях «схем героев» и «фабульных рамок» [Тынянов 1968: 118-119], в статье «Пушкин и Кюхельбекер» (1934) он дал подробный историко-биографический анализ, согласно которому уже не внутренние характеристики текста определяли отбор жизненного материала, но «портретные черты прототипа, оставшиеся вне поэмы», мотивировали поведение героя [там же: 285].

Формализм трактовал героя прозаического текста как «объединение под одним внешним знаком разнородных динамических элементов», деформированных «в ходе Стихового Романа» [Тынянов 1977: 56].1 Это представление, от которого Тынянов вынужден был отказаться в 1930-е годы, противостояло двум мощным направлениям в изучении «Онегина», не потерявшим влияния до сих пор.

Первое, восходящее к «реальной критике», рассматривало героев романа в стихах как представителей определенных социокультурных типов. Достаточно назвать такие известные работы, как «Евгений Онегин и его предки» В. О. Ключевского (1887), «История русской интеллигенции» Д. Н. Овсянико-Куликовского (1903-1910). «Общественно-психологический», или «классовый» тип – «образ, в

1 См. также рассуждения Р. О. Якобсона о «колеблющихся характеристиках» героев «Онегина» («Заметки на полях «“Евгения Онегина”» (1937) [Якобсон 1987: 222].

Котором выразились характерные черты психологии известного, именно [в случае Онегина] – верхнего общественного строя» [Овся-нико-Куликовский 1989: 11, 81]. Далее следуют конкретизации: «типическое исключение» [Ключевский 1990: 89], «тип великосветского либерала», «родоначальник лишних людей» [Овсянико-Куликовский 1989: 77] и т. п., что дает возможность указать на «историко-генети-ческих» (т. е. социальных) предков героя [Ключевский 1990: 89].

Представление о литературе как непосредственном отражении действительности (в работах Ключевского, впрочем, представлена более сложная картина) объединяет этот подход с другим направлением исследований – поиском конкретных жизненных прототипов героев «Онегина». Вспомним категорические утверждения М. О. Гершензона о совершенной правдивости и автобиографичности творчества Пушкина, В. Ф. Ходасевича – о его «глубоком автобиографизме» (на основании чего исследователь отождествил самоубийцу-русалку с «крепостной любовью» Пушкина Ольгой Калашниковой) и т. п.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » РЕАЛЬНОСТЬ – ЛИТЕРАТУРА – ОПЕРА В КНИГЕ БОРИСА ИВАНОВА «ДАЛЬ СВОБОДНОГО РОМАНА» - часть 1 . Литературные сочинения!

РЕАЛЬНОСТЬ – ЛИТЕРАТУРА – ОПЕРА В КНИГЕ БОРИСА ИВАНОВА «ДАЛЬ СВОБОДНОГО РОМАНА» - часть 1