Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

СПЕЦИФИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ В ПРОЗЕ ФУТУРИЗМА: «Ка» и «Скуфья скифа» Велимира Хлебникова - часть 3

При пробуждении актуализируется роль героя как мессии, Чис-лобога: «Я шел к себе; там моего пришествия уже ждали и знали о нем» [17, 529]. На руке героя висит умерщвленная им маленькая ручная гадюка: «– Я поступил, как ворон, – думал я, – сначала дал живой воды, потом мертвой» [17, 530].

Цветосимволика седьмой части подчеркнуто выдержана (помимо упоминания о серо-зеленых листьях на камне Лейли) в красно-малиново-золотой гамме.

Ка в образе птицы летит к истокам Нила. Там он садится на «никогда не оскорбленного седоком полосато-золотого коня»: Ка, преследуемый «стадом» волков, «голос» которых напоминает «обзор молодых дарований в ежедневной и ежемесячной печати», попадает у водопада (в соответствии с герметической традицией от египетского божества воды Ну произошли боги первой ступени [9, 91], погружение в воду означает возвращение к доисторическим временам [9, 92]) в общество обезьян.

При этом карфагенский военачальник Ганнон существует на более раннем временном этапе – обезьяны «Уже не борются» с ним.

Племя поклоняется исчезнувшей птице Рук.

У костра обезьян сидит Лейли. С образом Лейли неразрывно связан золотой цвет: «Золотые волосы одевали ее в один сплошной золотой сумрак» [17, 530]. Лица обезьян «ожидали конца мира и чьего-то прихода» [17, 530] – все персонажи романа, начиная с древнейших времен ждут Апокалипсиса – в четвертой главе, как мы помним, герои его дожидаются.

Струны музыкального инструмента, на котором играет Лейли, состоят каждая из 6 частей по 317 лет, всего 1902 года: «При этом во время, как верхние колышки означали нашествие Востока на Запад,

Винтики нижних концов струны значили движение с Запада на Восток. Ка прикрепил еще одну струну: 78 год – нашествие скифов Адия Саки и 1980 – Восток» [17, 532]. Ка, подготавливая музыкальный инструмент для Лейли, прикрепляет на слоновьем бивне, «точно винтики для струн», года: 411, 709, 1237, 1453, 1871; 1491, 1193, 665, 449, 31, хронологически соответствующие хлебниковскому 317-летнему циклу. Значимость тех или иных дат, входящих в реестр, не всегда может быть исторически обусловлена однозначно. В 411 году в Западной Римской империи бургунды и аланы возводят на престол узурпатора Иовина, 1453 год – дата падения Константинополя, 1237 год – Батый захватывает Рязань и т. д.

Старик рассказывает о гостье (Венере – Venus) обезьян, приехавшей к ним однажды на Моа (птица, истребленная полностью к концу XIX столетия, что предоставляет временную отсылку к более раннему периоду).

У костра собираются четыре Ка: Эхнатэна, Акбара, Асоки и нар-ратора. В их беседе «слово «сверхгосударство» мелькало чаще, чем следует» [17, 533]. Аменофиса убивают. Три Ка спасаются, унося на своих руках Лейли.

Восьмая часть полностью посвящена сцене убийства Аменофиса-Эхнатона и представляет собой драматическую сцену, в которой черной обезьяной становится Эхнатон.

Часть девятую необходимо рассматривать в структуре рамы произведения – как эпилог «Ка».

Заканчивается текст косвенным упоминанием об экспедиции С. А.Андрэ: «Это было в те дни, когда люди впервые летали над столицей севера» [17, 536] –, формирующем кольцевую композицию. Отсылка к концу XIX века сменяется точным указанием новой даты – 20 января 1914 года, когда покончил с собой эгофутурист И. В.Игнатьев («он думал как лев, а умер как Львова» [17, 536]), смерти которого посвящено приведенное четверостишие В. Хлебникова «И на путь меж звезд морозный…», активирующее автоинтер-текст «Ка».

Эпизод с посещением В. Хлебникова В. Маяковским с С. С.Шамардиной, цитирующий известный факт биографии авторов, сменяется упоминанием Дидовой Хаты и отсылкой, таким образом,

К теме древних скифов, что позволяет рассматривать «Скуфью скифа» как единый текст с «Ка».

В «Скуфье скифа» (1916) (другое название – «Скифы в скуфье») языковая игра заявлена каламбурным названием произведения.

Одним из претекстов «Скуфьи скифа» безусловно является стихотворение «Скифы» (1899) Валерия Брюсова Из цикла «Любимцы веков»; текст В. Хлебникова может рассматриваться как гипотекст по отношению к «Скифам» А. Блока (1918) – программному тексту темы соотношения Востока и Запада в русской литературе, очередной вариант трактовки которой предлагает и Велимир Хлебников: «О, старый мир! Пока ты не погиб, / Пока томишься мукой сладкой, / Остановись, премудрый, как Эдип, / Пред Сфинксом с древнею загадкой! / Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя, / И обливаясь черной кровью, / Она глядит, глядит, глядит в тебя / И с ненавистью, и с любовью!…».

Диапазон основных характеристик скифского мифа в футуристической традиции Е. Бобринская возводит к символизму и дешифрует следующим образом:

«– «варварство» как спасительная сила для современной культуры;

война как сфера духовной реализации;

– культ архаичной сопричастности природным ритмам;

– стихийность;

– экстатичность мироощущения;

– мифология свободного кочевья.

Так же как и у символистов, скифский сюжет пересекается у футуристов с увлечениями язычеством и сектантством» [3, 51].

Паратекстуальный элемент, подзаголовок, «мистерия», предоставляет возможность альтернативной (и наиболее вероятной) трактовки текста произведения – как инсценировки человеческой истории, модели мира (как известно, мистерии предполагали огромное количество действующих лиц (доходившее иногда до нескольких сотен), с текстом в несколько десятков тысяч строк). Необходимо учитывать и предпринятую в начале ХХ века попытку возрождения театра мистерий в европейских странах, и значимость текста мистерии для литературы Серебряного века.

Начинается произведение предложением Ка нарратора прогуляться туда «где Скифы из Сфинкса по утрам бегают по золотистому песку» [17, 537]. В следующем фрагменте фоническая анафора (повторение звука «з»: «змея», «золотистый» и т. п.) создает ощущение шелеста песчинок в пустыне. Модифицируется египетская тематика. В пустыне оказывается прилетевший из «дальней Сибири» жаворонок (возможно, сам Ка, хотя в тексте это предположение не находит прямого подтверждения, за исключением интерпретации души человека как птицы в древнеегипетской традиции, о чем было сказано выше), погибающий в «меткой пасти» степной (очередное смещение пространства – сибирская степь) змеи. В памяти умирающего жаворонка оживает прошлое, которое актуализирует доисторическую тему – жаворонок вспоминает, как ночевал «в пространной глазнице» мамонта.

Змея превращается в потустороннее существо: «песчано-золотая змея засыпала и последним каменным взором с желтым зрачком посмотрела на каменного льва» [17, 537]. Введение в повествование каменного льва, Сфинкса, древнеегипетской статуи с телом льва и головой человека, моделирует отсылку к профетической теме.

Следующая фраза формирует версию движения истории и человечества в виде волн: «молодых людских» и «старых гребней». На лапе льва лежат «скомканные перчатки и скомканный плащ» – актуализация мотива странничества, присутствующего в «Ка» на всех уровнях текста.

Цветосимволизм в тексте характеризуется контрастом и, одновременно, насыщенностью красок: малиновые лучи солнца и темные пятна ночи. С наступлением ночи из «подземелий львиного туловища» [17, 537] начинает доноситься «прекрасное пение бесов» [17, 537]. Автор описывает ритуал, проводящийся «седым вдохновенным жрецом» [17, 537] внутри статуи Сфинкса, автоинтертекстуально восходящий к стихотворению В. Хлебникова «Зверь + число» (1915).

Исполняется предсказание пушкинского пророка: «[...] вот он зажегся, сияющий глагол» [17, 537], – говорит жрец в своем обращении к скифам.

В обрядовой речи находит свое отражение орочанская космология, в частности, миф о трех солнцах: «– Вот большие и малые солнца кружатся во мне» [17, 537]. В сфинксе осуществляется мистерия.

Жрец идентифицирует всех участвующих в мистерии как «конебе-сов» [17, 538]. Анафора «ко» (в начале слов «конебесы», «концов», «комьев») и повторение слова «топот» создают иллюзию звука конских копыт. В то же время, в рамках теории «заумного языка» В. Хлебникова, «значение К – “неподвижная точка, прикрепляющая сеть подвижных”» [17, 628]. Стук (продолжающий звуковую картину) прерывает вещания жреца. Появляется путешественник с сухой дыней на голове. Жрец заканчивает свое выступление каламбуром: «Ломка уз еще надежней и верней. Пучина пуз пылает пеною парней», после чего предлагает вспомнить о «полузадернутых временем глазах храмозверя и о губке времен, пролитой мимо глаз» [17, 538], – времена трактуются как губка, впитывающая историю. На руке жреца (как и на руке нарратора «Ка») висит змея – на этот раз, не гадюка, а удав. Змея в пустыне, гадюка на руке хозяина Ка (нарратора «Ка») и удав на руке жреца «Скуфьи скифа» формируют сквозной характер образа змеи в тексте «Ка» – «Скуфьи скифа» как едином тексте. Каждый из участников мистерии должен рассказать свою историю, в том числе, бледная сероглазая девушка, «призрак каменной лавки» [17, 538], как ее называет жрец.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » СПЕЦИФИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ В ПРОЗЕ ФУТУРИЗМА: «Ка» и «Скуфья скифа» Велимира Хлебникова - часть 3 . Литературные сочинения!

СПЕЦИФИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ В ПРОЗЕ ФУТУРИЗМА: «Ка» и «Скуфья скифа» Велимира Хлебникова - часть 3