Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Содержание романа Замятина «Мы» (Квадрат. Владыки мира)

Опять не то. Опять с вами, неведомый мой читатель, я говорю так, как будто вы… Ну, скажем, старый мой товарищ, R-13, поэт, негрогубый, - ну да все его знают. А между тем вы - на Луне, на Венере, на Марсе, на Меркурии - кто вас знает, где вы и кто.
Вот что: представьте себе - квадрат, живой, прекрасный квадрат. И ему надо рассказать о себе, о своей жизни. Понимаете, квадрату меньше всего пришло бы в голову говорить о том, что у него все четыре угла равны: он этого уже просто не видит - настолько это для него привычно, ежедневно. Вот и я все время в этом квадратном положении. Ну, хоть бы розовые талоны и все с ними связанное: для меня это - равенство четырех углов, но для вас это, может быть, почище, чем бином Ньютона.

Так вот. Какой-то из древних мудрецов, разумеется, случайно, сказал умную вещь: “Любовь и голод владеют миром”. Ergo: чтобы овладеть миром - человек должен овладеть владыками мира. Наши предки дорогой ценой покорили, наконец. Голод: я говорю о Великой Двухсотлетней Войне - о войне между городом и деревней. Вероятно, из религиозных предрассудков дикие христиане упрямо держались за свой “хлеб” *. Но в 35-м году - до основания Единого Государства - была изобретена наша теперешняя, нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато, очищенное от тысячелетней грязи, каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых вкусили блаженство в чертогах Единого Государства.

* Это слово у нас сохранилось только в виде поэтической метафоры: химический состав этого вещества нам неизвестен.

Но не ясно ли: блаженство и зависть - это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. И какой был бы смысл во всех бесчисленных жертвах Двухсотлетней Войны, если бы в нашей жизни все-таки еще оставался повод для зависти. А он оставался, потому что оставались носы “пуговицей” и носы “классические” (наш тогдашний разговор на прогулке), потому что любви одних добивались многие, других - никто.
Естественно, что, подчинив себе Голод (алгебраический==сумме внешних благ), Единое Государство повело наступление против другого владыки мира - против Любви. Наконец и эта стихия была тоже побеждена, т.е. организована, математизирована, и около 300 лет назад был провозглашен наш исторический “Lex sexualis”: “всякий из нумеров имеет право - как на сексуальный продукт - на любой нумер”.
Ну, дальше там уж техника. Вас тщательно исследуют в лабораториях Сексуального Бюро, точно определяют содержание половых гормонов в крови - и вырабатывают для вас соответственный Табель сексуальных дней. Затем вы делаете заявление, что в свои дни желаете пользоваться нумером таким-то (или таким-то), и получаете надлежащую талонную книжечку (розовую). Вот и все.
Ясно: поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведен к нулю - дробь превращается в великолепную бесконечность. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма так же, как сон, физический труд, прием пищи, дефекация и прочее. Отсюда вы видите, как великая сила логики очищает все, чего бы она ни коснулась. О, если бы и вы, неведомые, познали эту божественную силу, если бы и вы научились идти за ней до конца.

… Странно, я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой истории, я все время дышал чистейшим горным воздухом мысли, а внутри как-то облачно, паутинно и крестом - какой-то четырехлапый икс. Или это мои лапы, и все оттого, что они были долго у меня перед глазами - мои лохматые лапы. Я не люблю говорить о них - и не люблю их:
это след дикой эпохи. Неужели во мне действительно.
Хотел зачеркнуть все это - потому что это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником.

А вот уже абсурд, это уж действительно следовало бы зачеркнуть: нами введены в русло все стихии - никаких катастроф не может быть.

И мне теперь совершенно ясно: странное чувство внутри - все от того же самого моего квадратного положения, о каком я говорил вначале. И не во мне икс (этого не может быть) - просто я боюсь, что какой-нибудь икс останется в вас, неведомые мои читатели. Но я верю-вы не будете слишком строго судить меня. Я верю - вы поймете, что мне так трудно писать, как никогда ни одному автору на протяжении всей человеческой истории: одни писали для современников, другие - для потомков, но никто никогда не писал для предков или существ, подобных их диким, отдаленным предкам…

ЗАПИСЬ 6-Я.

Конспект:
СЛУЧАЙ. ПРОКЛЯТОЕ “ЯСНО”. 24 ЧАСА.

Повторяю: я вменил себе в обязанность писать, ничего не утаивая. Поэтому, как ни грустно, должен отметить здесь, что, очевидно, даже у нас процесс отвердения, кристаллизации жизни еще не закончился, до идеала еще несколько ступеней. Идеал (это ясно) там, где уже ничего не случается, а у нас… Вот не угодно ли: в Государственной Газете сегодня читаю, что на площади Куба через два дня состоится праздник Правосудия Стало быть, опять какой-то из нумеров нарушил ход великой Государственной Машины, опять случилось что-то непредвиденное, непредвычислимое.
И, кроме того, нечто случилось со мной. Правда, это было в течение Личного Часа, т.е. в течение времени, специально отведенного для непредвиденных обстоятельств, но все же…
Около 16 (точнее, без десяти 16) я был дома. Вдруг - телефон.
- Д-503? - женский голос.
- Да.
- Свободны?
- Да.
- Это я, I-330. Я сейчас залечу за вами, и мы отправимся в Древний Дом. Согласны?
I-330… Эта I меня раздражает, отталкивает - почти пугает. Но именно потому-то я и сказал: да.

Через 5 минут мы были уже на аэро. Синяя майская майолика неба и легкое солнце на своем золотом аэро жужжит следом за нами, не обгоняя и не отставая. Но там, впереди, белеет бельмом облако, нелепое, пухлое, как щеки старинного “купидона”, и это как-то мешает. Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы, поневоле их все время облизываешь и все время думаешь о губах.
Вот уже видны издали мутно-зеленые пятна - там, за Стеною. Затем легкое, невольное замирание сердца - вниз, вниз, вниз, как с крутой горы, - и мы у Древнего Дома.
Все это странное, хрупкое, слепое сооружение одето кругом в стеклянную скорлупу: иначе оно, конечно, давно бы уже рухнуло. У стеклянной двери - старуха, вся сморщенная и особенно рот: одни складки, сборки, губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос - и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И все же заговорила.
- Ну что, милые, домик мой пришли поглядеть? - И морщины засияли (т. е., вероятно, сложились лучеобразно, что и создало впечатление “засияли”).
- Да, бабушка, опять захотелось, - сказала ей I. Морщинки сияли:
- Солнце-то, а? Ну что, что? Ах, проказница, ах, проказница! Знаю, знаю! Ну, ладно: одни идите, я уж лучше тут, на солнце…

Гм… Вероятно, моя спутница - тут частый гость. Мне хочется что-то с себя стряхнуть-мешает: вероятно, все тот же неотвязный зрительный образ:
облако на гладкой синей майолике.
Когда поднимались по широкой, темной лестнице, I сказала:
- Люблю я ее - старуху эту.
- За что?
- А не знаю. Может быть - за ее рот. А может быть - ни за что. Просто так.
Я пожал плечами. Она продолжала, улыбаясь чуть-чуть, а может бы ть, даже совсем не улыбаясь:
- Я чувствую себя очень виноватой. Ясно, что должна быть не “просто-так-любовь”, а “потому-что-любовь” Все стихии должны быть.
- Ясно - начал я, тотчас же поймал себя на этом слове и украдкой заглянул на I. заметила или нет?
Она смотрела куда-то вниз; глаза были опущены - как шторы
Вспомнилось- вечером, около 22, проходишь по проспекту, и среди ярко освещенных, прозрачных клеток - темные, с опущенными шторами, и там, за шторами… Что у ней там, за шторами? Зачем она сегодня позвонила, и зачем все это?
Я открыл тяжелую, скрипучую, непрозрачную дверь - и мы в мрачном, беспорядочном помещении (это называлось у них “квартира”). Тот самый, странный, “королевский” музыкальный инструмент - и дикая, неорганизованная, сумасшедшая, как тогдашняя музыка, пестрота красок и форм. Белая плоскость вверху, темно-синие стены, красные, зеленые, оранжевые переплеты древних книг; желтая бронза - канделябры, статуя Будды, исковерканные эпилепсией, не укладывающиеся ни в какие уравнения линии мебели
Я с трудом выносил этот хаос Но у моей спутницы был, по-видимому, более крепкий организм

- Это - самая моя любимая. - и вдруг будто спохватилась - укус-улыбка, белые острые зубы - Точнее, самая нелепая из всех их “квартир”
- Или еще точнее, государств, - поправил я - Тысячи микроскопических, вечно воюющих государств, беспощадных, как
- Ну да, ясно - по-видимому, очень серьезно сказала I
Мы прошли через комнату, где стояли маленькие, детские кровати (дети в ту эпоху были тоже частной собственностью) И снова комнаты, мерцание зеркал, угрюмые шкафы, нестерпимо пестрые диваны, громадный “камин”, большая, красного дерева кровать. Наше теперешнее - прекрасное, прозрачное, вечное - стекло было только в виде жалких, хрупких квадратиков-окон.
- И подумать: здесь “просто-так-любили”, горели, мучились (опять опущенная штора глаз). - Какая нелепая, нерасчетливая трата человеческой энергии, не правда ли?
Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был все время этот раздражающий икс. Там, за шторами, в ней происходило что-то такое - не знаю что, что выводило меня из терпения;
мне хотелось спорить с ней, кричать на нее (именно так), но приходилось соглашаться - не согласиться было нельзя.

Нужна шпаргалка? Тогда сохрани - » Содержание романа Замятина «Мы» (Квадрат. Владыки мира) . Литературные сочинения!

Содержание романа Замятина «Мы» (Квадрат. Владыки мира)